Новенький «Форд», который Иван приобрел в его отсутствие, стрелой летел по почти пустому шоссе. В раскрытые окна врывались запахи середины лета. Вдоль дороги тут и там виднелись стожки недавно скошенного сена, зеленели овсы, стеной стояла пшеница. Маша и Иван все время о чем-то болтали, смеялись, строили рожицы в зеркало заднего вида. Арсен радовался, что ему не докучают разговорами, и, откинувшись головой на спинку кресла, дремал. Давно он не испытывал такого покоя, настоящего, почти забытого блаженства. И ему хотелось, чтобы это чувство расслабленности, чувство неги сохранялось как можно дольше. И значит, чтобы дорога не кончалась и машина не останавливалась.

Но тут Иван заметил, что отец дремлет, и бесцеремонно тронул его за плечо.

– Тебе включить музыку?

– Не нужно, – покачал головой Арсен.

– А ты послушай! – Иван вставил диск в магнитолу. – Это моя теща в СИЗО сочинила. Теперь, говорят, во всех тюрьмах распевают.

Арсен закрыл глаза. Одного ему не хватало – дурацкой самодеятельности. Он всегда настороженно относился к доморощенным исполнителям. Но тревожное чувство снова проснулось в нем. И он недовольно поморщился. «Оболтус! Надо было ему вылезти с этими песнями!» Однако первые же звуки женского голоса заставили Арсена насторожиться. Он даже открыл глаза и выпрямился на сиденье. Где-то он слышал этот голос! Определенно слышал!

Предъявлен счет, я по нему плачу.

Вчера и завтра – жизнь на зоне между...

В конце тоннеля ты зажги свечу,

Не отнимай последнюю надежду! —

выводила женщина, и гитара в ее руках плакала и стонала, как стонет и кричит пойманная в силки большая птица.

Арсен никогда не числил себя любителем блатного шансона. Но на этот раз ни мелодия, ни слова песни не вызывали у него отторжения. Он слушал ее, а в груди в тугой комок свивалась печаль, чего никогда не случалось под тоскливые страдания бывалых урок.

Град на свободе и на зоне град,

Любовь в неволе корчится и стынет.

Дай силы пережить мне этот ад,

Стань для меня оазисом в пустыне.

Арсен заметил, как покосился на него Иван, а затем скорчил важную гримасу и, оглянувшись, внаглую подмигнул Маше. Та весело прыснула в ответ. Что ж, молодежь явно потешалась над его серьезным видом, подумал Арсен! Но им теперь палец покажи, будут хохотать, как сумасшедшие. Кровь играет, счастье переполняет! Он закрыл глаза, чтобы не отвлекаться. Иван тут же приглушил звук, но Арсен, не открывая глаз, махнул рукой, дескать, пускай поет!

И если я, изранена судьбой,

Увижу мир бесцветным или черным,

Стань для меня молитвою святой,

Спасительной иконой чудотворной...[Стихи Марины Сергеевой.]

Теща Ивана закончила петь, и Арсен снова открыл глаза.

– Хорошо поет, – сказал он совершенно искренне. – И песня хорошая!

– Спасибо! – тихо произнесла Маша.