Так вот брякнешь сдуру — обида будет смертельная."

"После соития мы, конечно, еще лежали в обнимку, я старался так обнять девушку, чтобы ей было тепло и уютно, как в живом домике. Наверное, нечто подобное и выходило, потому что Ангелина так нежно, так ласково и благодарно меня целовала… И я чувствовал к ней ответные теплые чувства. Красивая женщина, которую ты оплодотворил — ну какие еще чувства она может вызвать?..

Тем не менее, чувства чувствами, а служба службой. Примерно так я сказал Ангелине. Постарался, разумеется, как можно мягче. Она молодец, все поняла правильно.

— Да, конечно, пора вставать. Хоть и не хочется… Дай я тебя еще раз поцелую. И пора! Подъем.

Я встал и оделся мгновенно, по-солдатски. То есть за сорок секунд. Ангелина провозилась подольше. Ну, у нее и амуниция посложнее, включая лифчик, подвязки всякие… Старший прапорщик при этом все сладко спал, похрапывая — и удивительное дело! — никто не сунулся в лабораторию за это время. Прямо подарок нам от судьбы.

— Ты домой? — спросил я.

— Ну, а куда же, — она бросила взгляд на часики. — Пора… Мама у меня старенькая, тяжеловато ей и по хозяйству, и с Пашкой возиться… Хоть он и спокойный. Но все равно: покорми, проследи, то де се…

Тут она увлеклась, начала рассказывать малоинтересные для меня детали, но я вежливо все выслушал. Она же, наконец, спохватилась:

— Слушай, надо же этого охламона разбудить!

И устремилась к нему:

— Владимир Палыч! Владимир Палыч! Вставайте! Поспали, отдохнули, давайте вставайте!

— На него Демин хорошо действует, — подсказал я. — Ободряюще.

— Точно! — воодушевилась она. — Владимир Палыч, смотрите, сейчас Демин сюда нагрянет! Вот он точно вас может оштрафовать. Останетесь без зарплаты!

Наверняка у начальника штаба таких полномочий не было, но кто его знает, какой расколбас он мог безнаказанно творить в пределах части…

Это подействовало. Старший прапорщик обеспокоенно заворочался:

— Д-да?.. Гм! А я чего, заснул, что ли?

— И даже храпели.

— М-да? Это бывает, грешен… А чай есть?

— Да уж остыл давно, поди… Погодите!

Она метнулась ко мне и зашептала:

— Боря, ты иди! Не хочу, чтобы он тебя увидел.

— Боишься, что ли?

— Ну вот еще! Просто не хочу всякой болтовни сраной. Дай я тебя поцелую!

И поцеловала меня в щеку, обняла, прижалась… И резко отпрянула:

— Ну все, иди!

И я вышел, неся в себе ощущение, что память этого вечера останется со мной навсегда. Что спустя много лет я буду помнить, помнить и помнить этот осенний северный день как один из лучших-не лучших, но удивительных и ярких в моей жизни…

Это погрузило меня в некую сентиментальность, что ли. И захотелось проведать друга моего Грома. Я пошел к вольерам.

Гром пребывал в своем отсеке в позе египетского сфинкса.