Креббс тоже рассмеялся.

— Да. Бесподобно, правда?

— Но вы никогда не сможете их продать. Наследники Шлосса и международные организации…

Он махнул рукой.

— Нет-нет, никаких открытых продаж. Я вам уже все объяснил. Существует огромный закрытый рынок дорогих картин. Сбыть все это будет достаточно просто, как только известие об открытии просочится в определенные круги. С самого конца войны многие гадают о том, какова судьба пропавших картин Шлосса, и, разумеется, всем известно, что мой отец имел к ним доступ. Они разойдутся как горячие пирожки.

— Очень заманчивое предложение, — заметил я.

— Вы так считаете? И разумеется, денег будет более чем достаточно, чтобы финансировать вашу работу, а также все расходы, связанные с лечением вашего сына.

— Да, и это тоже, — сказал я, думая о Лотте и о своем давнишнем приятеле Марке, о том, какое участие они оба приняли в этой комбинации. — Мне любопытно, каким образом вам удалось втянуть в это Марка и Лотту?

— Разумеется, мы рассуждаем чисто гипотетически?

— Если вам так удобнее.

— В таком случае, естественно, все решили деньги. Марк получит от продажи Веласкеса колоссальные комиссионные. И похоже, он не слишком-то вас любит. Он был очень рад возможности, как он выразился, оттрахать ваш мозг.

— Ну а Лотта, она тоже меня не любит?

— Напротив, она вас очень любит. Она согласилась нам помочь, чтобы навсегда вырвать вас из жалкого и нелепого существования коммерческого художника, а также чтобы обеспечить необходимое лечение вашему сыну, чего вы сами ни за что бы не смогли. Знаете, только самая большая любовь способна отречься от любимого, чтобы дать ему возможность полностью себя раскрыть.

— Вы хотите сказать, мое призвание — быть сумасшедшим, подделывающим картины?

— Я бы выразился не так, Уилмот. Да, вы действительно сумасшедший, как и предполагалось. Я хочу сказать, вы воображаете себя Диего Веласкесом! Ну что может быть более очевидным доказательством безумия? Это же диагноз из учебника. Вы страдаете долгими приступами амнезии, во время которых вам кажется, что вы пишете работы старых мастеров. И так далее."

"Я долго молча таращился на него, разинув рот. Это было как кино, плохая мелодрама, в которой злодей объясняет беспомощному Джеймсу Бонду, как он собирается взорвать город. Но Креббс нисколько не был похож на злодея, никакого злорадства, только отеческая озабоченность, папа открывает маленькой Вирджинии страшную тайну, что никакого Санта-Клауса нет.

Во мне не осталось никаких сил возмущаться. Я с трудом вымолвил:

— Это же неслыханная наглость — поступать так с человеком, вы не находите, Креббс?

— Что ж, да, я самоуверенный мерзавец. Это у меня в крови, и, разумеется, этим пороком заражена вся наша нация.