Неужели хочешь провести здесь всю жизнь? К чему это молчание?"

"Может, к тому, что когда я говорю, меня все равно не слышат?

– Тебе нужно пообщаться с психологом. Убедить ее, что ты готова к выписке. Что в состоянии подписать нужные документы. Что этому подонку не удалось тебя сломать!

Никаких заявлений я, конечно, несмотря на давление, ни в здравом уме, ни в помутневшем сознании подписывать не собираюсь. Ничто на свете меня не заставит назвать Яна насильником.

Пусть я разочаровала родных, сказав, что отдалась добровольно... Пусть ранила каждого... Пусть разрушила жизнь… Пусть сама провалилась в ад… Ложь, к которой меня подталкивают, абсолютно недопустима. Она хуже всего, что я уже натворила.

Я язык себе отрежу… Я руки переломаю… Я лишу себя жизни… Но никогда-никогда не соглашусь с тем, что они требуют.

Я жду. Просто жду Яна. И даже двенадцать дней спустя надежда не тает. Она разбивается вдрызг.

– Ну как ты? – улыбается возникшая в моей палате Милана Андреевна.

Теряюсь, потому как не сразу ее узнаю. Мама Яна… Вполовину меньше, чем я запомнила. Разве такое возможно? Мы ведь виделись каких-то две недели назад.

– Ян… – хриплю едва слышно. Голос после долгого молчания с трудом прорезается. Но я прочищаю горло, сглатываю и, несмотря на боль, повторяю попытку: – Он с вами? Скоро будет?

Милана Андреевна поджимает задрожавшие губы, смаргивает слезы и с выразительным сожалением качает головой.

– Ян не придет.

Не сразу могу понять… С этой фразой весь мир рушится? Или разрывает лишь меня?

«Я в тебя влюблен, Ю…. Вдребезги, Одуван…»

Нет… Нет… Это я вдребезги. Смертельная волна прошибает с головы до ног. Она не оставляет шансов. Разносит на ошметки. Секунды длится эта катастрофа, а кажется, что вечность.

Вдох. Грудь обжигает. Заливает кровью. Горло подпирает тошнота. Из глаз выкатываются слезы.

– Почему?

Нелепый вопрос. Не должна ведь мама Яна за него объясняться. Не обязана. Да и вряд ли знает всю правду.

Милана Андреевна протягивает зайца. Кладет большую плюшевую игрушку на левую половину моего тела. Безвольно принимаю, придерживая онемевшими конечностями.

Смотрю на этот подарок… Явно прощальный… И последние струны в сердце рвутся.

Не в силах сдерживаться, громко всхлипываю и разражаюсь горькими рыданиями. Будь рядом мама, она бы явно этот приступ приняла за истерику и вызвала врачей. Но Милана Андреевна действует иначе – присев рядом, без слов обнимает.

– Он уехал? – осознаю, что легче мне от этой информации не станет, но не спросить не могу. Едва в легких задерживается кислород, рвано долблю. – Уехал???

– Пока нет, – выдыхает Милана Андреевна неохотно. – Но скоро… Скоро уедет.

– Почему он… – начинаю заикаться, захлебываться, издавать ряд непонятных звуков.