Отчего-то в ее жизни стало происходить нечто такое, что отнимает слишком много ее времени и эмоций, и она пока не решила, хорошо это или плохо.

А еще работа занимала ее всю, и она могла хоть недолго не думать о Реутове."

"Ей все в нем нравилось: и то, как он внимательно умеет слушать, и тогда его зеленые глаза, обрамленные густыми ресницами, темнеют. Ей нравилась его улыбка — красиво очерченный рот, ровные крупные зубы без изъяна, темные брови прямыми стрелами вразлет на совсем не смуглом лице. Ей нравились его немного глуховатый голос и спокойная манера говорить. И понимание того, что этот мужчина никогда не достанется ей, наполняло ее болью.

Но когда она работала, то могла не думать об этом. Она переносилась в мир, созданный словами. И этот мир был такой же осязаемый, настоящий, как и комната, в которой она сидит. Сима представляла себе писателей создателями новых миров: вот была пустота, и потом в ней возникают города, улицы, дома, которые постепенно наполняются жизнью. В абсолютной пустоте шаг за шагом возникает мир, в который может войти каждый, кто умеет читать, и вместе с людьми, его населяющими, смеяться, и горевать, и ненавидеть, и сострадать, и любить, а самое главное — этот мир, единожды возникнув, уже никуда не исчезнет, он будет жить в голове всякого, кто в него вошел. И Сима чувствует себя ключом к новому миру, который с ее помощью откроют для себя тысячи читателей. И, возможно, всю Землю просто написал какой-то писатель и продолжает писать новые тома бесконечного сериала, добавляя интриги и красок.

И когда она пропустит через себя мир, созданный автором, люди станут ближе друг другу, словно и не было великого Вавилонского столпотворения, когда все вдруг перестали друг друга понимать. А ведь будь у них переводчики, они бы достроили свою башню и утерли нос мстительным гордым богам, точно бы достроили!

И не было бы войн. И не было бы вражды. Если бы люди понимали друг друга.

Сима вздохнула и устало откинулась в кресле. Она перевела уже половину текста, но болели глаза, затекло все тело — раньше Сэмми не позволял ей засиживаться, но теперь она забыла о времени. Она догоняла собственную жизнь, ускользающую все быстрее, а на ее место приходило что-то совершенно новое.

Прошлой ночью она дошла до края лавандового поля и оказалась у озера, на белой каменной скамье, нагретой солнцем. Вокруг цвели георгины, гладиолусы, ирисы и подсолнухи, и это было удивительно, потому что они не могут цвести одновременно — а поди ж ты, цвели. И вода в озере была прозрачной, в ней сновали стайки рыбок, а рядом на скамье лежал Сэмми, довольно щурясь на солнце. И его шубка была знакомо бархатной и горячей от солнца. И Сима ощутила покой и счастье.