""Пошел вон!"" - молча ответил он и еще шире раздвинув ее ноги, воткнул одеревеневший до боли ноган в раскрывшуюся щель, в одно движение загнав его по основание и продолжая давить и давить, чтобы проникнуть глубже, еще глубже, как можно более глубже… и тут же начал выливать в нее все, что накопилось в организме за несколько недель вынужденного воздержания. Лил и лил, удивляясь, откуда берется в нем столько жидкости, будто она идет не только из ритмично сокращающейся мошонки, а еще откуда-то от живота, позвоночника, грудины, от самой подъязычной кости. А она… она безропотно наполнялась его секретом, не отвечая ни малейшим встречным движением, ни сколько-нибудь заметным изменением покоя на лице. И только когда он, наконец, полностью опустошился и обмяк, подняла закинутые за голову руки и, не поворачивая к нему лица, осторожно взяла за плечи и притянула на себя. ""Все хорошо, Витенька, все хорошо, - прошептала она сдержанно-спокойным голосом, затем так же осторожно подтянула его за ягодицы вплотную к своей промежности и тут же отняла руки, разбросив их в стороны. - Полежи так, родной, успокойся"". Но уже через несколько секунд вдруг заплакала, зарыдала от обиды, горько-горько, с таким особенным, тихим подвыванием, какое он слышал раньше только на похоронах. И он струсил. Струсил, как нашкодивший мальчишка. Как вор, застигнутый врасплох. И убежал. Бегом, бегом, схватив по пути скомканные плавки и лихорадочно натягивая их на себя, будто стараясь кому-то успеть показать, что он, мол, ни при чем, он в плавках…

События той ночи прочно отпечатались в памяти Виктора на всю его жизнь и, как он ни старался их запамятовать, то и дело выплывали в сознании, беспокоя душевной горечью и обидой на самого себя."

"Вот и сейчас совсем некстати та же история. Он таки сжал непроизвольно зубы и сожмурился, как от внутренней боли, чтобы отогнать навязчивое покаяние…

- Что? - не то с тревогой, не то с надеждой мгновенно отреагировала Ирина. - Отбой?

- Нет, нет, - поспешно заговорил он, - просто камешек под подошву попал.

И для убедительности стал прихрамывать.

Никакого камешка на асфальте за ним не оставалось, но она не стала продолжать тему, а понять, поверила или нет, он не смог, - она снова вернулась в свои мысли, в мучающие ее сомнения и всевозможные опасения, отчего выглядела напряженной и потерянной. Напряжение усиливалось по мере приближения их к дому.

Нельзя молчать, нужно о чем-нибудь говорить, - думал Виктор, - иначе зачем было навязываться провожать, сама дошла бы.

А слов почему-то не было. Так и дотопали до самой двери.

Язык, слава Богу, развязался, как только они вошли в квартиру.