Он уже почти ничего иного не слышал и не ощущал - только глубину ее тела и то, что в этой глубине видел, видел только он, и тоже из какой-то дальней своей глубины, откуда он и восторгался, и страшился, пьянел и безумел, раскаивался и немел… и явственно теперь понимал то, чего раньше никогда понять не смог бы, - и отчего у дочери вагинизм, и отчего вагинизм у ее бабушки, и что происходит с Иринкиными губами, и что происходит с ним самим, и что происходит со всеми ими вместе… и ему уже казалось, что он, наконец, постиг давно волнующую его, великолепную, очаровательную и страшную тайну, пугающую своей чернотой и заманивающую в себя глубоко за горизонт событий.***

Об этом невозможно говорить словами. Об этом вообще нельзя никому говорить - ни словами, ни как-либо иначе…

Никогда не касайтесь так своей дочери…

Он обернул ее в полотенце и так понес в комнату, не находя сил на то, чтобы хоть слегка осушить свое тело. Разложил на постели и бухнулся рядом, разбросав по сторонам дрожащие конечности.

И у нее тоже закатывались глаза, будто она то уходила в обморок, то на несколько мгновений возвращалась, то снова отправлялась туда же.

Так они пролежали рядом несколько долгих минут - одни во всем мире, ничего кроме друг друга не видящие и не слышащие.

Она первой пришла в себя и потянулась к отцу - сначала руками, потом ногами, потом всем телом - укрыла его собою, распласталась лягушонком…

>Папчик мой милый… Как здорово было… Теперь я совсем чистая. Почему ты так устал?

У него не было сил отвечать ей. Он все еще находился под впечатлением нахлынувших на него прозрений.

>С мамой тоже так? Или со мной лучше? Скажи - правда же, лучше?

>Нет. Но зато страшнее…

>А мне совсем не страшно. Наоборот. Теперь так сильно хочется… но совсем уже по-другому.

>Как по-другому?

>Просто. Не по-кроличьи, а так. Без дерганий. Ты зайдешь ко мне? Я тебя приглашаю. Просто так - поразговаривать… как папа с дочкой.

>Тебе больно будет. Там сейчас не скользко.

>Ну и что?

>Не могу я, когда тебе больно. Совсем не могу.

>А ты поцелуй. И снова станет скользко.

>Страшно мне, девочка моя.

>Не бойся. Я ведь с тобой.

>Со мной…

>Давай. А то я начну его в рот брать и тебе будет стыдно.

И она покарабкалась по нему, пока не доползла голеньким лоном до самого носа. Остановилась и опустила свою гладкую ясоньку на его губы…

- Вот видишь… уже скользкая… - прошептала она через пару минут, соскальзывая с него и укладываясь вверх животом с разведенными в стороны коленками. - Только я под тобой должна быть. Я ведь твоя дочка. Ну, иди, чего ты? Это ничего, что он мягкий. Она его сейчас и таким примет - сама засосет, вот увидишь. И все ему расскажет, что с нею сегодня такое было…

Они проснулись втроем в одной постели и был уже вторник. Ирина разбудила дочку, дочка разбудила отца.