Приговор в одно слово — «неприкасаемая».

И о нет, здесь не было высокого значения. Высокого посыла, что ему нельзя касаться меня потому что он любил и даже не смотря на то, что я его предала он весь такой по ванильной хуйне прется, или то, что я женского пола и он не может поднять на меня руку и тому подобному ублюдскому высеру.

Нет.

Это был приговор. Определение в касту.

По его законам страт. По законам тех, кто не имел права прикасаться. К таким как я. Низким. Продажным. Тварям. Которых пользуют.

Тело повело в сторону. Захотелось ударить, закричать, взреветь. Испуганно и протестующе. Но он был прав.

Его неверный шаг назад, не отпуская взглядом мое кривящееся от боли, понимания и принятие лицо. Второй его шаг тверже. Третий ровный. Присел на край стола. С трудом перевел взгляд на Ваню, звериное движение кивком в сторону бара.

Спасский идет быстро и напряженно. Текила откупорена и подана в пальцы Влада. Его кисть перебинтована, его зашивали два дня назад. Но бинт обагрился — швы разошлись. Он бил правой рукой. Той, что резал. Той, что я зажимала.

Кровь упруго по коже предплечья и впитывалась в черный кашемир засученного рукава, когда он, прикрыв глаза, поднес бутылку к губам и пригубил. Жадно. Стремясь убиться. Только тщетно.

Бутылка со стуком на столешницу, взгляд в пол. Длительные секунды, крадущие у меня годы жизни.

Держалась — стояла на ватных ногах. Смотрела. Жрала. Сдыхала. Но метку не утирала.

— Ерохинская, значит. — Выцежено сквозь зубы, взгляд мне в глаза. Там нет ненависти. Только презрение и отвращение. — Сколько платил?

— Не за деньги. — Мой голос слабый. Сломанный. Как и сама. — Моя сестра дура, у него в любовницах ходит. Сама не отстанет. Он сказал, что все будет кончено, если я достану компромат на тебя. Достала, но не сдала.

Он на мгновение прикрыл. Ресницы дрожат. Бледен. Дыхание еще чуть учащено. Приоткрывает глаза и, глядя в сторону и вниз задает совершенно неожиданный для меня вопрос:

— Как зовут твою сестру?

— Света.

— Полностью, блядь. — Почти с оскалом и снова вдавливающий в стену взгляд.

Сглотнув назвала ее имя.

— Как звали бабу Марка? — Краткий взгляд в сторону напряженного Спасского, глядящего на меня в неверии и ужасе.

— Так же. — Вано прикрыл ладонью глаза и убито покачал головой, падая в кресло.

— Межекова… ты в такую жопу угодила, малыш. — Влад тихо пугающе рассмеялся и нежно мне улыбнулся, но я отчетливо поняла, какой пиздец скрыт за этой улыбкой. Он снова повернул голову к Спасскому и, усмехнувшись, произнес, — Вано, а может мы Светланку того? Сами испробуем? Ты глянь, какая роковая бабенка… Так и хуярит от нее людьми, что несут просто лютый пиздец в мою жизнь. Надо искоренить корень зла.

— Что? — немеющими губами спросила я, во все глаза глядя на улыбающегося мне Влада.