Весенний Стамбул был прекрасен! И Босфор, И Софийский собор, и Капалы Чарши, многоголосый, пряный, жаркий стамбульский базар.

И еда стоила копейки: он покупал шаурму, плотно набитую мелко настриженной, ароматной бараниной, со сладким луком, помидорами и соленым огурчиком, бутылку местного пива и присаживался на скамейку. Жизнь была. Да и лет ему тогда было куда меньше.

Он мотался по Стамбулу, заглядывая в узенькие дворы, в раскрытые окна, где по вечерам за столом собиралась большая семья. На улицах пахло незнакомыми, щекочущими ноздри пряностями. Пахло морем и рыбой, горячим асфальтом и жженым сахаром – основой красивых, но почти несъедобных от сахара турецких сладостей. И над всем городом плыл глуховатый крик муэдзина, протяжный, как плач.

А теперь ему предлагался пляжный туризм. Восемь дней, отель четыре звезды и, главная радость, убойная система «все включено». Сто лет он не был на море. Не сто, двести. И ему до дрожи захотелось вдохнуть соленый воздух, глотнуть его, задержать в горле, проглотить и замереть от счастья. Замереть еще раз и броситься в прозрачную аквамариновую воду, сразу, с разбега. До спазма мышц, до радостной сердечной боли. А потом – рухнуть на горячий песок.

От волнения он кругами забегал по комнате. Потом оделся и поехал в агентство. Решено. Чего терять время?

Вечером, когда она, усталая, вымотанная жарой и пробками, наконец вышла из душа, блестя влажными волосами, он усадил ее напротив и, прибавив голосу и лицу загадки и таинственности, тихо сказал:

– Анька! – От волнения дрожали руки. – Анька, мы едем на море.

Она замерла, чуть напряглась и тихо спросила:

– Куда, Илюша?

– На море, – уже громко повторил он. – Оглохла, матушка?

Она растерянно помолчала, но быстро взяла себя в руки и строго потребовала:

– А вот с этого места – с подробностями. Я требую объяснений.

И он объяснил. Она вскочила, бросилась к нему на шею, зацеловала до того, что он окончательно засмущался и растрогался, почти до слез. И все повторяла:

– Ты гений, Илюшка! Ты невозможный гений! Ты… просто сказочный принц! Понимаешь?

– Ну уж, – вяло отбивался он, – ты, мать, и сказала…

Потом она скакала по комнате, переживала по поводу старого купальника, болтала какие-то девичьи глупости, снова бросалась к нему на шею, причитала, смеялась и плакала – от счастья, конечно, от счастья.

Спустя полчаса, когда Городецкий налюбовался ею от всей души и всех глаз, Анна вдруг плюхнулась на диван и жалобно спросила:

– А отпуск, Илюш? Я же его отгуляла.

Он небрежно махнул рукой:

– Больничный. Неделя больничного, и все дела! Ну, раз твой Попов такая сволочь.

Она снова встрепенулась и тут же пришла в себя.