Есть больная и истерзанная жена, обездоленный сын, обезноженный отец, сидевший на хрупких плечах младшей одинокой сестры – муж бросил ее, не выдержав трудностей. И во всем этом виноват он, Владимир Иванович Ходасевич.

– Как со всем этим теперь жить? – тихо спросил он у Городецкого, когда тот приехал к нему на зону. – Ты бы смог?

Городецкий ответил:

– Да, смог. А у тебя есть выбор? Когда ты выйдешь отсюда, запьешь или ляжешь на диван? Ты должен, Вовка! Обязан, потому что отвечаешь за них.

Вовка махнул рукой и пошел прочь. Выходя из комнаты свиданий, обернулся:

– Спасибо, брат.

Городецкий отвернулся к окну, чтобы друг не увидел его слез. Не потому, что стыдно, а потому, что будет еще тяжелее. Ему, Вовке. На себя наплевать.

Ходасевич вернулся через три с половиной года. Беззубый, тощий, больной и растерянный. Честно пытался собраться. По специальности не брали. Пошел санитаром в морг – и там стал пить. Много было не нужно, через два года Вовка был уже законченным алкашом. Бороться за мужа у Таньки сил не было, да и за себя тоже, и они стали пить вместе. Бедный Мишка поначалу бился с родителями и пробовал их лечить. Не смог. Махнул рукой и уехал в Монголию, в степи, с геологической экспедицией, куда его устроил «дядя Илюша».

Городецкий почти не бывал у Ходасевичей. Смотреть на происходящее было просто невыносимо. Танька, озлобленная, тощая, неприбранная, пьяненькая, жалкая до спазмов в горле, кричала с порога:

– Что пришел, режиссер хренов? Побахвалиться? Порадовать нас успехами? Ну, расскажи! Поделись. – Она садилась на шаткую табуретку и клала ногу на ногу. – Что в мире нового? Как Париж? Как Нью-Йорк? Какая у вас нынче машина, уважаемый патриарх от искусства?

Вовка валялся на диване и вяло пытался заткнуть жену. Танька распалялась еще больше. Вовка, махнув рукой, засыпал.

Однажды она, провожая Городецкого, прижалась к нему тощим, почти детским тельцем и прошептала, дыша прямо в лицо застарелым перегаром:

– Пошли со мной в ванную, а? Я столько лет не нюхала нормального мужика! Пожалей!

Городецкий, залившись по самую макушку горячей, злой и жалостливой кровью, отпихнул ее:

– Допилась ты, мать. Может, в больницу, а, Тань?

Она пьяно расхохоталась:

– Поверил, да? Ну и балбес ты, Городецкий! Чтобы я, да тебя… После моего Вовчика!

И плюнула ему в лицо.

Он выскочил за дверь и бросился прочь, словно от чумы.

Потом начались пьянки с соседями-уголовниками. В одной из них Таньку, повздорившую с собутыльниками, зарезал сосед. Вовка, на минуту протрезвев, бросился на того с кухонным ножом. В итоге три трупа и конец их несчастной жизни.

Это был второй друг Городецкого. Пожалуй, даже первый по близости духа.

На похороны он не пошел. Причин не искал, не пошел, и все. Не мог на это смотреть.