Петром звали его. Хороший человек был, жалко… Глупо погиб – какой-то ублюдок зарезал недалеко от дома.

– За что?

Катерина опять глубоко вздохнула, как будто собралась поведать долгую и печальную историю, но, открыв уже рот, замерла, опустила глаза и покачала головой:

– Не знаю… Пырнули и бросили умирать, даже карманы не тронули. А потом по району слухи поползли, будто это я сама его и заказала. Выскочила, дескать, замуж за богатого, да и решила все добро к рукам прибрать. Так что репутация стервы-мужеубийцы за мной тут прочно закрепилась. Кто же теперь свататься-то решится? – Бездонные глаза сузились и заиграли озорными огоньками.

 – Сам не хочешь попробовать?

– Я подумаю, – неожиданно серьезно ответил Стас.

Катерина оценивающе посмотрела на него, рождая своим взглядом мурашки, бегущие вдоль позвоночника, и снова улыбнулась:

– Ты странный.

– Это плохо?

– Нет, совсем не плохо, особенно здесь.

– Что ты имеешь в виду?

– Понимаешь… – Катя замолчала на секунду и нахмурилась. – Не знаю, может быть, это со мной что-то не так, но, с тех пор как я появилась в этом городе, меня не оставляет ощущение, будто кругом одни уроды.

Кругом.

– Уродов везде хватает.

– Да, понимаю, но… Я сама родом из Гусь-Хрустального, и… другие там люди. Вот хоть ты тресни – другие. Городок наш, конечно, поменьше, победнее, и народу не так много, как в Муроме, однако все же не деревня, и в нем есть что делить, есть за что бороться. Но иначе там все, даже не знаю, как сказать, гнилья, что ли, в людях меньше, другие они. Не то чтобы добрее или честнее, а просто человечнее."

"– Я и сам заметил, – признался Стас, размазывая по столу мокрый кружок из-под донышка стопки. – Но это еще что.

Ты вот пошатайся с годик по деревням да фортам, так тебе потом и Гусь родной змеиным гнездом покажется. Там люди куда проще, чем в городах. Да и могут ли они другими быть, когда отродясь у них заботы все вокруг топоров, мотыг и лопат вертятся? Как поле вспахать в срок, засеять, поливать, полоть, охранять, собирать урожай, потом хранить его, да так, чтоб еще и не отобрали все, над чем трудились полгода. А зимой – дров навозить из лесу, скотину до весны уберечь, от зверья оголодавшего отбиться, в том числе и от двуногого. Когда им про хуйню-то всякую думать? Извини, вырвалось. Оттого, наверное, и люди там лучше, душевнее вроде как. А ты их оттуда вытащи, из деревень ихних, да засунь в этот гадюшник, что Муромом называется, через год-другой большинства и не узнаешь даже, скурвятся, суки, хуже коренных. Я таких видел, знаю, не в Муроме, правда, во Владимире. И чем лучше человек был, тем паскуднее становится. Мягкое нутро у него, не задубевшее. Там-то, в деревне, все просто было и понятно, тяжело, да, но просто. Все знают друг друга как облупленных, все на виду.