Не выбираясь на сушу, мы приблизились к имению, на задах которого имелся неприметный причал, и были встречены отрядом мрачных солдат, поспешно сопроводивших нас к большим красным воротам. Снедавшее меня беспокойство исчезло, как только распахнулись их тяжелые створки.

Я думаю, нигде на свете не придают столь большого значения порталам, как в Китае. Здесь они не заурядные проемы для входа и выхода, но тоннели, соединяющие разные измерения. Сейчас меня снова, как на пороге сада Панхиквы, посетило чувство, что я вступаю в царство, существующее в иной плоскости.

Передо мной расстилался искусно сотворенный ландшафт: ручьи и мостики, пруды и взгорки, валуны и рощицы, извилистые тропинки и волнообразные оградки. Прелесть таких садов еще и в том, что они усиливают впечатление от времени года. В ноябре я видел сад Панхиквы расписанным печальными красками осени, но сейчас была весна, и здесь на всех деревьях и кустах ярко сияли бутоны, а воздух благоухал ароматами цветов.

Будь я один, я бы часами бродил по этим дорожкам, но А-Мед, не дав мне отвлечься, увлек меня к рукотворному холму, увенчанному шалашом из какого-то неземного материала — полупрозрачного с виду и пурпурного по цвету.

Лишь подойдя ближе, я понял, что передо мной огромная глициния: ветки ее с пышными цветочными гроздьями, источавшими сладкий пьянящий аромат, цеплялись за шпалеры, создавая полог, в пятнистой тени которого стояли пара кушеток, чайный столик и стулья. На одной кушетке возлежал господин Чан в своем неизменном халате.

Казалось, он спит, но едва я вошел в шалаш, как Чан открыл глаза и сел.

— Привет, мистер Чиннери.

Как ваше здоровье?

Английский его, так не вязавшийся с антуражем, уже не удивлял.

— Благодарю, господин Чан. Как ваше?

— Грех жаловаться, грех жаловаться, — проскрипел он, точно старый ревматик. — Что с портретом?

— Готов. — Я пристроил подрамник с холстом на стул.

Сдача заказа всегда сопряжена с волнением: ты беспокойно вглядываешься в лицо клиента, пытаясь угадать его отклик по выражению глаз или тени улыбки. На лице Чана не отразилось ничего, хотя мне показалось, что на мгновенье взгляд его затвердел. Он кивнул и жестом предложил мне сесть на вторую кушетку.

Потом хлопнул в ладоши, и через пару минут слуга опустил на столик поднос, укрытый салфеткой. Сдернув ее, Чан вручил мне полотняный кошель:

— Ваш навар, мистер Чиннери.

Вышло это грубовато, но меня окатило громадным облегчением от того, что работа моя принята.

— Весьма признателен, — сказал я с неподдельной благодарностью (признаюсь, душа моя, последнее время я был несколько стеснен в средствах).

— Вот и хорошо, я получил картину, а вы свои деньги.