Голова Марины запрокинулась, глаза идиотически-бессмысленно поблекли, из-под расслабленных губ высунулось тонкое жало влажного языка, и весь ее рот стал похожим на также готовую для приема моего младшего братца напряженную промежность.

Вдруг она выгнулась почти дугой, приподнявшись лишь на голове и тискаемых мною ягодицах, и на несколько минут забилась в таких судорогах, что я даже отпустил ее на это время, освобождая пока своего младшенького, который, оказавшись на воле, ринулся к распахнутым для него розовым воротцам…

Но Марина резко сдвинула ноги, села и безо всякого перехода захохотала, став необыкновенно мерзкой.

Я опешил и отступил. Похоть за секунду сменилась отвращением.

— Мальчишечка! — продолжала визгливо смеяться она. — Зелененький мой! Ох, уморил, сил нету! Половой гигант! Ты хоть раз-то с девочкой спал, а?

— Марина… Марина… — лепетал я, ошеломленный такой ужасной внезапной переменой.

— Так вам и надо всем, кобеленышам похотливым! — продолжала выкрикивать она. — Так вас и надо всех, как я! Придет, свиненыш, загордится, воображает — мужчина! Так на ж тебе! Можешь теперь к мамочке бежать — я, что мне нужно было, получила!

Я убито попятился к двери.

Марина, кошкой вскочив на ноги, кинулась к двери и распахнула ее. Я безмолвно переступил порог, только на лестнице сообразив, что надо застегнуться.

Пока я подвергался неслыханному этому унижению, на улице разразилась настоящая весенняя гроза. Хватаясь за стенки, я вышел из парадного, увидел ливень и плюхнулся на колени перед ближайшей водосточной трубой, силясь подставить под нее голову.

С того дня со мной, как с мужчиной, все было кончено. какую бы ситуацию ни послал мне случай, мысль о близости с женщиной немедленно вызывала во мне воспоминания о тех минутах с Мариной, и я даже не делал больше никаких попыток.

В одном фильме я случайно увидел Антарктиду, и с тех пор мысль завербоваться куда-нибудь — лишь бы удрать от воспоминаний — не покидала меня ни на день. Вскоре я осуществил это намерение, а потом зимовка стала следовать за зимовкой.

Женщин в полярные экспедиции не брали, и в то время, как мои сотоварищи по воздержанию начали всерьез поговаривать о белых медведицах, я рисовал в уме кровавые картины мести Марине, погубившей меня. Сначала я мечтал выследить ее у дома и стукнуть чем-нибудь тяжелым, потом представлял, что я заманиваю ее куда-нибудь в темноту и изрезаю бритвой все лицо. Я знал, что отомстив ей, я буду спасен.