Но затем меня возвращают с небес на землю. Одной фразой.

— Ты видишь, что всё еще живо между нами? Пора признать, Ева, — голос Давида выводит меня из эйфории, в которую я не должна была впадать.

Он говорит глухо, утыкаясь мне в шею носом и водя им по коже. Реагирую на него, на каждое касание, каждый звук его голоса, чутко, как животное, оживая лишь для него.

Но это не значит, что я просто так сдамся и прощу Горскому годы обид!

Знал бы он, как я страдала, как плакала, каждый раз принимая удары судьбы. Стоически. Ради детей. И никого не было рядом, чтобы поддержать и довериться. Кто мне заплатит за потерянные годы? Кто восполнит пустоту в душе?

— Живо, и что? — отодвигаю его твердой рукой и запахиваю на себе кофточку, которую ушлый Горский уже успел расстегнуть. Пробрался на запретную территорию.

— Ради детей…

— Даже не заикайся о детях, Давид. Да, я не скрою, что чувства не угасли, но это лишь потому, что я — не ты. Я не могу взять и забыть, перечеркнуть, растоптать!

— Я совершил ошибку, Ева, — продолжает давить голосом, приближаясь снова ко мне, взгляд черный, как то самое море, которое плескалось и билось о борта яхты. Нашего тайного места для встреч."

"— Ты прятал меня, — не могу не возвращаться к прошлым обидам, пусть и повторяюсь, но хочу получить снова ответы на свои вопросы, чтобы залатать дыры в душе.

— Я не прятал, я ничего не делал намеренно, — скрипит зубами, немного бледнея. — Всё, что случилось, катастрофическое стечение обстоятельств.

— Возможно. Но твой гнев и решения, которые последовали после него, то, что ты швырнул мне в лицо деньги за убийство своих детей, это как простить?!

— Ева, прекрати! Я не хочу, чтобы ты так это всё преподносила! — порыкивая, хватает меня за предплечья и стискивая их.

— А если не могу?! А если не прощу, Давид? Что ты сделаешь?

— Я не отпущу тебя из своей жизни, Ева. Даже не думай об этом. Ты не выбросишь меня из жизни детей. И не смей повторять, что я хочу их в своей жизни ради акций. Думаешь, мне деньги нужны?

— Я не знаю, что тебе нужно, Давид, — говорю мертвым голосом, опуская глаза, а потом вздрагивая: — Дети долго с дворецким не смогут, я беспокоюсь.

— Вроде тишина, — прислушивается к тому, что происходит внизу, а затем отодвигается, прикрывая глаза.

— Что-то тихо, Давид, не нравится мне это, — подрываюсь, ведь действительно тихо, ни единого звука снизу, словно детей там нет.

— Вернемся к этому разговору после, — следует моему примеру Горский.

Мы поспешно спускаемся вниз. Вот только ни дворецкого, ни близнецов там нет. На улице вовсю шумит дождь. Открывается входная дверь, я смотрю на него с надеждой, но заходит лишь дворецкий.

— Где дети? — спрашиваю у него, находясь на грани паники.