— Это я у тебя должен спрашивать, — цедит он сквозь зубы.

— Лев, присядь, тебе нельзя нервничать, да и не стоит при детях ругаться, — суетится в тревоге вокруг него мама, пытаясь усадить в кресло и протягивая при этом стакан воды. Кричит Глафиру, чтобы забрала детей, поражая до глубины души внезапно проснувшейся заботой к внукам.

— Уймись, Степанида! — холодным тоном осаждает ее отец, но делает глоток.

Промакивает горло, скалит зубы и снова нападает на меня.

— Я спрашиваю один раз, Ева, и не потерплю уловок и отговорок: это правда, что дети от Давида?! — требует ответа отец, как только предусмотрительная Глафира забирает мальчишек из гостиной.

Провожаю ее благодарным взглядом и поворачиваюсь к отцу, вынужденная ответить утвердительно.

— Да, — говорю тихим тоном, чувствуя, как слабеют и безвольно повисают плетьми руки.

Тяжесть сегодняшнего дня и множество событий давят грузом на плечи, внутри меня образуется пустота.

— Как это произошло? — продолжает отец допрос.

Я молчу, а что должна сказать? Что это был обычный курортный роман со стороны Давида? Или что я, как безвольная дурочка, влюбилась в человека, о котором ровным счетом ничего не знала?

— Дети зачаты до его брака с Миланой, я не дурак и умею считать, — отдающий морозом тон отца проходится ножом по моим раскаленным нервам.

 — И долго вы с ним собирались это от нас скрывать?

— Он не знал, — говорю, не поднимая от пола взгляда.

Нет никаких сил смотреть на родителей, самой бы не упасть в обморок от переизбытка отрицательных эмоций за день.

— В смысле? — цедит он. — Чего молчишь? Мне что, клещами из тебя слова вытягивать?

Вздрагиваю от его рыка. Делаю шаг назад.

— Давид… он… — сглатываю, облизываю нижнюю губу.

 — Он думал, что… я сделала аборт…

Голос мой к концу становится тише, почти ничего не слышно, если целенаправленно не прислушиваться.

— Он настоял на аборте, так что… — пытаюсь словно оправдаться перед молчащим отцом, эта тишина пугает, отчего я и вовсе начинаю лепетать, будто ребенок. — А я ведь хотела… родила… а он…

Мой голос пугает меня. Ощущение, что я снова та маленькая девочка, которая вот так стояла в кабинете отца напротив его стола и оправдывалась за проказы — разбитую вазу, принесенную без разрешения кошку.

Даже дышать становится тяжело, будто я оказалась в вакууме, откуда выкачали весь воздух. Трогаю рукой горло, пытаюсь дышать равномерно и глубоко, но это мало помогает.

— Всё ясно, — яростно резюмирует отец. — Один избавился от детей, вторая скрыла их от семьи! Степанида, хорош выть, — он пресекает стенания матери, даже не смотря на нее. — Упустила дочерей. Вот к чему приводит попустительство. Но хотя бы об одном можно не переживать. Акции останутся в семье, — говорит безапелляционным тоном.