Прикусываю губу, молясь, чтобы он заткнулся, наконец, и поднял свою тощую пятую точку.

Половину слов пропускаю мимо ушей, невроз от того, что мы вот-вот опоздаем, настолько меня захватывает, что ни о чем другом и мыслить не могу. Словно я та маленькая девочка, которая так боялась наказания. Но слова Олега насчет сестры заставляют меня покраснеть. Страх — вот что поселяется в моей душе, и он усиливается с каждой минутой, проведенной в этом доме. Сестра никогда не должна узнать мою тайну…

— Нет, — даже сама слышу, каким враньем отдает голос, даже дрожит. — Она просто… сложная… Характер такой… Капризный…

Ухожу, не договорив, боясь, что он заметит ту бурю эмоций из страха и стыда на моем лице. Да и появление детей уже не располагает к ссоре. Озорные мордашки заглядывают в дверной проем, и мне приходится утащить детей из пропахшей алкогольными парами спальни, чтобы они не увидели неприглядную действительность.

«И долго будешь прятать отца-алкаша от детей?!» — буравит мозг голос разума, а я упрямо кривлю лицо в радостной улыбке, маска доброй милой мамы с него не сходит. Иначе никак, дети должны видеть только хорошее.

— А деда в больнице? — Гектор заглядывает мне в глаза, мягко сжимая ладошку.

— Не переживай, милый, он скоро поправится, — успокаиваю ребенка, глажу по голове, и он счастливо улыбается. Мой старший сын такой добрый и сострадательный. Но не испортит ли это качество его будущее так же, как и в свое время мое?

— Мам, мам, ну быстрее! — подгоняет нас резвый Том, начиная прыгать по ступеням и норовя залезть на перила. Вот непоседа!

На площадке между лестницами оба сына задерживают дыхание.

— Рыцарь!

— Настоящий!

— А там внутри человек? — с опаской смотрят на меня, и я уже собираюсь позволить им потрогать латы и открыть забра́ло шлема, как слышу звонкий голос матери, торопящий нас спускаться.

— Не капризничайте, — прошу близнецов, хмуро смотрящих на обстановку вокруг, пока мы преодолеваем лестничный пролет.

Так же, как и в детстве, пахнет пчелиным воском, мягкий ковер под ногами такой же, как и тогда. Ничего не изменилось, даже запах этого дома, лишь я совсем другая. Чужая здесь. Как всегда… И отчего же так больно? Разве я не переболела? Не забыла?

Трясу головой и смотрю на детей, отвлекаясь от нерадужных мыслей. Не знаю, в кого они пошли. Я по утрам бодрячком, жаворонок. А их с трудом растолкала. Может, в… Давида? Сглатываю, даже не представляя, а какой он, когда только просыпается… Наверное, Милане лучше знать… Ревность острой иголкой протыкает сердце, и я ругаю себя за неуместные чувства.

— Долго спускаетесь, — недовольно бурчит мама, сидящая во главе стола. Второе место напротив пустует. Отцовское.