Кручинин смотрел в потолок мутными от страшной, беспрерывной боли глазами, и вздрагивал всем телом, как в судороге.

Сергеев сделал еще шаг и почувствовал, что колени у него становятся гибкими, и по спине, к ягодицам, стекает холодная липкая волна. Потом он сполз по стене и сел рядом с раненым, с трудом сдерживая крик, рвущийся сквозь стиснутые зубы.

Кручинин выглядел так, будто бы попал под грузовик и в теле не осталось ни одной целой кости. Кукла, наполненная фаршем и страданием. Тот, кто калечил его, а Сергеев точно знал, кто это сделал, намеренно не стал Сашку добивать.

Он хотел, чтобы жертва мучалась каждую минуту, оставшуюся до перехода в небытие.

– Прости… – сказал Сергеев тихонько и осторожно коснулся кисти Кручинина – той, что осталась целой. – Прости меня, Вязаный.

Он мог бы и крикнуть, но Кручинин все равно его не услышал бы. Он слышал только свою боль, нечеловеческую боль, и ничего другого не мог услышать. Но случилось невозможное – он шевельнул пальцами в ответ.

Руки у Вязаного были переломаны от кистей до ключиц, в нескольких местах, и каждое движение должно было множить мучение.

Мангуст пытал его, но не для того, чтобы что-то узнать, а для того, чтобы искалечить, отомстить за измену. Измену ему – Великому и Ужасному победителю змей, наставнику и бывшему другу. Впрочем, Сергеев давно уже был не уверен, а мог ли Андрей Алексеевич быть другом хоть кому-нибудь.

Сергеев смотрел на искалеченные руки друга и вспоминал, как вот этими пальцами, стоявшими теперь под немыслимыми углами к ладони, Сашка когда-то вязал потрясающие вещи – говорил, что ничто так не успокаивает его, как мерное постукивание спиц.

У Сергеева, у Дайвера, у Мангуста даже, были специальные свитера для погружений в сухих костюмах и водолазных скафандрах, изготовленные руками Вязаного. В таких свитерах с высоким горлом показывали физиков– испытателей в фильмах конца шестидесятых, да альпинистов в «Вертикали» с Высоцким. Погружаться Сергееву доводилось не так много, но свитер этот он любил и иногда нашивал под кожанку в холодные зимы. А Дайвер использовал подарок по назначению. Ему, в соответствии с прозвищем, нырять приходилось куда чаще, да на такие глубины, где Сашкино изделие было в самый раз.

Пульс на запястье Кручинина бился неровно, то и дело исчезая: сердце то пропускало такт, то стучало два-три раза подряд, вообще без паузы.

Мутный свет от единственной грязной лампочки, застывшей под бетонным потолком, ночной бабочкой бился в Сашкины зрачки и проваливался в клубящуюся на их дне муть."

"Сергеев не выдержал и заплакал, впервые за эти дни. Он плакал не только по умирающему рядом другу.