Я вспомню брошенные города, реки с тяжелой текучей водой, уже не пахнущие химикатами и испражнениями, но по-прежнему пахнущие смертью…

И ведь не вспомнится какой-нибудь дом. Пусть неуютный, но свой, собственный. Какая-нибудь квартирка… Не квартира, как когда-то у меня на Печерске, а квартирка… Уцелевшая чудом „хрущобка“ с трехметровой кухней, но с телевизором, диваном и книгами на полке. Ан нет! Только дороги, тропинки, улицы…

Только пронзительный, как свист хулигана, ветер, дующий над пустошами.

Только скрип мертвых деревьев под этим ветром.

Родина».

Саманта неловко шагнула в сторону и провалилась в сугроб почти по колено.

Сергеев подхватил ее под локоть, помог выбраться и снова натолкнулся на жалобный, как у брошенного щенка, взгляд. Взгляд обжег его на доли секунды: Сэм отвернула лицо, делая вид, что разглядывает что-то упавшее на землю, снова сбилась с шага. В ее могучем теле почувствовалась такая женская беспомощность, что у Михаила невольно сжалось сердце. Когда-то Сергеев подумал бы, что это любовь, но сейчас он твердо знал, что между любовью и жалостью лежит пропасть, в которую можно рухнуть и пропасть навсегда.

Никакой любви между ними не было. И почти ничего общего не было – только одно одиночество.

Впрочем, наверняка знать о том, что есть и чего нет, Сергеев не мог. Сколько их было за эти годы – женщин, которые искали его тепла? Сколько было тех, рядом с которыми он искал собственные воспоминания? Скольких из них он мог вспомнить? Пусть не по имени, просто вспомнить… А встречая Сэм, он испытывал странное чувство неловкости, словно сбежавший из-под венца жених рядом с бывшей невестой, которому еще предстоит объяснить, почему он обещал, но не женился…

Он отпустил ее холодную ладонь, отодвинулся и пошел рядом, стараясь не замечать больше этот собачий взгляд.

"

"Шагал рядом насупившийся Матвей, и глаза его шарили вокруг в поисках той, из-за которой он, умирающий, рассыпающийся на части, словно ветхий дом, совершил этот длинный тяжкий путь. На его лбу, несмотря на мороз, выступили мелкие, как роса, капли пота, по щекам рассыпало ягоды румянца. А ее все не было. Не было, хоть бейся лбом о стены домов, обступивших узкую улицу.

Шел рядом Вадим, и его огромные уши смешно оттопыривали флис банданы.

Он рассказывал что-то, Сергеев упустил что, и увлеченно жестикулировал, а Левин, склонив голову на сторону, слушал. Семенили помощники коренастого Лехи, и он сам смешно переступал ногами по утоптанной полоске снега, а в носилках, качающихся, словно лодка на волне, сверкал черными, настороженно-испуганными глазами объект интереса Интерпола и большинства спецслужб мира, обессиленный тряской и ранами грозный террорист Али-Баба.

А Молчуна не было.