Если случится что-нибудь вроде песчаной бури… Представления не имею, бывают ли они тут, и как часто, но вполне могут начаться. Хоть и ублюдочная, но как бы пустыня. А в пустыне бывают песчаные бури, точно знаю.

– Товарищ лейтенант, разрешите попытаться установить связь? – спросил я.

Он ответил:

– Разрешаю.

На меня не смотрит, сидит, свесив руки меж колен, уставясь то ли на дверцу, то ли непонятно куда, и по лицу его, по глазам я понимаю, что не ошибся. Сломался мой лейтенант. Сухая палка не гнется, она просто ломается вмиг: кр-рак…

Взялся я за рацию, но толку не вышло: на всех имеющихся диапазонах свист, вой, завыванья.

Один раз выхватил из эфира буквально пару слов, да и те, мне показалось, не по-русски…

Потом, уже не спрашивая разрешения, попытался завести мотор. Как ни бился, без толку, стартер крутится, аж скрежещет, а искра не схватывает, что я ни придумывал. Покосился я на лейтенанта – сидит, уставившись в пространство, не командует и не препятствует, глубоко равнодушен ко всему, что я делаю. Мне пришло в голову, что неплохо бы его разоружить, во избежание неприятностей, но непонятно, как к этому подступиться – он, конечно же, так просто не дастся, потасовка будет, а вязать мне его нечем.

Нет уж, пусть сидит с оружием, не стоит устраивать кипение страстей на столь тесном пространстве…

Тут он вздрогнул, будто проснулся, уперся в меня бешеным взглядом и командует:

– Сержант, приказываю открыть огонь! По… по противнику!

Час от часу не легче. Ладно. У меня полный боекомплект, почти тысяча четыреста патронов, экономить боеприпасы нет никакой нужды, а он, смотришь, успокоится…"

"Поднялся я к люку, вынул пулемет из шаровой опоры, примостил так, чтобы стреляные гильзы не летели внутрь, выцелил ту тварь, что устроилась подальше, дал по ней длинную очередь крест-накрест.

Ну и попал, конечно, песок взлетел фонтанчиками. И ничего с ним не случилось. Когда я перестал стрелять, оно чуть шелохнулось, сместилось в сторонку буквально на ладонь, и торчит на том же месте. Ну что ты песку пулеметом сделаешь? Оно ведь словно бы из песка, хотя, надо полагать, песчинки и какие-то другие чуточку.

То ли для очистки совести, то ли чтобы отвязаться от лейтенанта, перенес я пулемет на другую сторону и врезал по тому, что сторожило дверцу, уже не особенно и длинно.

С тем же самым предвиденным без труда результатом: взлетел песок, опал, и осталось оно на том же месте. Очень четко оно себя обрисовало: видно, что оно примерно на палец над окружающим песком поднимается, и с другим та же история.

Вставил я пулемет обратно, слез и прилежно доложил:

– Товарищ лейтенант, пулеметный огонь на противника воздействия не оказал…

Он и ухом не повел, будто не слышал. Ладно, думаю я себе, пусть лучше сидит истуканом, чем буйствует. Все спокойнее.