Может быть, поддавшись удару стресса, я сама хожу во сне (в конце концов, синдром сомнамбулизма доказан еще в XIX веке)? Может, галлюцинирую? Может, виноват состав воды или хлеба из местной пшеницы. Не исключено, что следы на оргалитовых плитах оставляет Цезарь, а я спросонья признаю отпечатки его лап за человеческие. Ответ совершенно точно есть. Здравый. Не связанный с домовыми или кикиморами…

Не отбрасываю предположений о том, что все случившееся мне просто снится. Стены в хрущевке тоньше картона, на мои сновидения постоянно наслаиваются шумы из соседних квартир; на улице даже ночью не утихают голоса и вопли — подвыпившие компании, кошачьи разборки, писк раций полицейских, вызванных на семейную ссору.

Все это могло оставить след. Дать пищу той части моего мозга и генов, что еще помнят, как в ударе молнии виделось божественное проявление…

Ужин готов, но я не притрагиваюсь к пицце. Курю у окна, наблюдая, как подвальная братия налетает на новую порцию куриных объедков и разведенного водой молока. Одуванчик несет к кормушке кота. Может, своего незабвенного Васювасю. Может, совсем другого. Животное зажато под мышкой, словно тюк.

Но висит беспомощно, даже не пытаясь сопротивляться или царапаться.

— А он вас не укусит?

— Зачем? Я же его кормлю…

Одуванчик бросает кота. Как плюшевого, без пиетета и почтения. Так, словно Васявася и сам не способен учуять запах жратвы. Тот мягко приземляется, оглядывается на старуху, презрительно оценивает ужин и утекает в высокую траву вокруг детской площадки.

Одуванчика такой поворот событий не устраивает. С недоброй гримасой на лице она отлавливает хвостатого и снова швыряет к мискам. Теперь кот удирает с утроенной скоростью, а Одуванчик смотрит ему вслед с гримасой разочарования и злости.

Происходящее настолько напоминает декорации к готовящемуся безумию (причем неважно чьему: моему, бабкиному, кошкиному или общему, витающему в перегретом летнем воздухе), что я спешно тушу сигарету и задергиваю штору…

Сегодня в семь, едва я пришла с работы, перед подъездом меня поджидала Людмила Павловна. Невозмутимая, словно и не было тяжкого воскресного разговора. Поздоровавшись, она вручила мне пакет с мороженой курицей. Не принимая возражений и робких «не умею разделывать».

— Что там уметь-то? — нахмурилась женщина. — Поешь, натуральное.

Милостиво кивнула, отирая пальцы о платье. И доверительно добавила, подтвердив догадку, что бабки на лавке старательно заглядывают в мои магазинные пакеты:

— Ты, Ирка, дрянью всякой питаешься. А от чипсов рак бывает…

Я едва удержалась, чтобы не выбросить курицу в мусорное ведро. Но занесла в квартиру и швырнула размораживаться в раковину ванной комнаты…

Сейчас я вспоминаю, что тушка, должно быть, оттаяла. Иду проверить.