— Бред? Да ты, дрянь такая, Костика бросила! Скажешь, нет? А сама сбежала к бандитам! И жила с ними! За деньги! Шлюха! Костик все рассказал!

— Мама… — я настолько ошеломлена, что даже слов не нахожу нужных, тех, которые заставят маму поверить мне… Наверно, нет таких слов… Наверно…

— Что “мама”? — еще больше повышает голос она, — приехала она… Солнышко ясное! И сообщение еще это прислала, голосом, главное! “Мама, я еду”, — передразнивает она меня, — чего ж не позвонила? Стыдно стало? Костик, бедненький, до сих пор вздрагивает, когда о тебе говорят! Инвалидом его твои любовники сделали! Мешал?

— Не мешал! — я тут уже прихожу в себя, потому что… Да потому что нельзя так! Это что-то чудовищное! — Он меня продал, мама! Продал этим бандитам!

— Ой, ври, да не завирайся! — машет рукой мама, — придумала сказочку! Много в интернетах своих сидишь, голову себе свернула! А я говорила, нечего столько сидеть! Надо нормальную работу находить! Чтоб мыслей всяких не было в башке! А то захотелось ей сладкой жизни, ты посмотри… Костик не нужен стал, побогаче нашла! А чего тогда приперлась? Надо было сразу уж на лимузине приезжать, как та шлюха из кино! Или что? Кино кончилось, да? Выкинули тебя? Думала, тут, в доме родительском примут? А о родителях не подумала вообще!

Каждое мамино слово — грязный плевок мне в лицо.

Смотрю на нее и не верю, что эта кричащая базарная тетка — моя мама. Что она меня рожала, кормила грудью, любила, наверно, когда-то… По-своему… А сейчас ничего ведь этого нет… Ничего не осталось… Когда исчезло?

Мне так плохо становится, так тяжело в груди!

И невыносимо оставаться здесь, в месте, которое я считала своим домом.

Настолько невыносимо, что я не выдерживаю, разворачиваюсь и выхожу за дверь.

Мама что-то кричит мне вслед, а затем швыряет в спину мою сумку, забытую в коридоре.

Это — словно финальный аккорд.

У меня подкашиваются ноги, хватаюсь за перила… И, на автомате подхватив сумку, спускаюсь вниз.

Ничего не вижу перед собой, только слезы в глазах.

И в голове — грязные комья маминых слов. Я же даже сказать ничего не успела. А она настолько была уверена в своей правоте, что и слушать не стала бы…

Почему она так уверена? За что? Чем я заслужила?

Прохожу мимо лавочки, где заняли оборону соседи, они прекрасно слышали каждое слово из нашего скандала.

Но мне сейчас плевать на их жадные до чужих эмоций лица.

На автомате топаю в соседний двор, там без сил падаю на скамейку на детской площадке.

И смотрю на древнюю лазилку, помнящую еще мои руки. Она деревянная, эта лазилка. Столько заноз от нее словила… И столько радости было, повиснуть на ней вниз головой… Мир тогда, перевернутый и странный, все же казался добрым.

Оставляю сумку на скамейке и иду.