Ты представляешь, что такое пьющая женщина? Как жить рядом с такой теткой? Моя мать за бутылку что хочешь могла сделать, это мне еще повезло, что с рождения у меня характер был железный, она меня боялась трогать, не била, пальцем даже не трогала. И ухажеры ее не приближались, услышав, как однажды я раскроила голову одному излишне любвеобильному дяде, захотевшему приласкать меня в двенадцать лет. Я взяла утюг и шарахнула ему по лысине – вот и все, и он не пискнул даже, еще и денег мамашке отвалил, чтобы только я в ментовку не прогулялась. А ты говоришь – с горки кататься не умею.

Некогда мне было с нее кататься, Женя. Я вообще многого не умею и не знаю из того, что умеют другие, нормальные, люди.

– Зато ты другое умеешь, что не всем дано, – отозвался Хохол, выбрасывая окурок. – Прости меня, я ведь и правда не знал.

– Да ладно, это не для общего пользования информация, – отмахнулась она, – даже Малыш не знает обо мне всего, я не люблю вспоминать. Пойдем прокатимся еще.

Катались еще больше часа, Марина уже с ног валилась от избытка кислорода и новых впечатлений, они хохотали и кидались снежками, как расшалившиеся школьники на перемене.

Надо же, оказывается, есть в жизни простые, но такие замечательные развлечения…

– Все, Женька, не могу больше! – падая спиной в снег, простонала Коваль. – Поехали домой, я есть хочу."

"– Ну, наконец-то ты! – обрадовался он, хватая ее на руки и подкидывая вверх. Шапка опять свалилась, волосы растрепались и висели мокрыми прядями. – Ты такая красивая сейчас, даже страшно, – тихо признался вдруг Хохол, прикасаясь к ее рту. – Неужели так бывает? – Он бродил губами по ее лицу, согревая горячим дыханием замерзшие щеки и лоб.

 – Я тебя люблю, Коваль, как бы ты ни сопротивлялась. Никому не говорил такого и уже не скажу.

– Почему?

– Поздно. И ты у меня есть – зачем еще кто-то?

– Нет меня у тебя, Женька, ты ведь и сам знаешь Малыш жив, а значит, я принадлежу ему.

– Да по фигу мне твой Малыш – он далеко, а я с тобой, и не надо ничего мне от тебя – ни слов, ни ответов. Просто будь рядом. Поехали отсюда! – И он зашагал к машине, неся Марину на руках.

У нее было такое чувство, что она обречена – быть любимой кем-то и не отвечать взаимностью.

Сколько их было, мужчин, говоривших ей слова любви, и все они почему-то гибли… Федор, Череп, Макс, ни слова не говоривший, но тайком влюбленный, Строгач, дошедший до маразма, да и Егор тоже – ведь его нет больше, есть чужой англичанин с повадками Малыша. А еще говорят, что бог не дает креста тяжелее, чем человек может нести! Не могла Коваль больше тащить на себе эту ношу, но и сбросить тоже не могла. Она считала себя виноватой в том, что даже хромая нога не сделала ее менее привлекательной.