Дверная ручка задергалась, но Марина громко сказала:

– Не ломись, я не хочу тебя видеть! – И тогда он сбегал вниз за ключом, ворвался в спальню и бросился к кровати:

– Киска, прости… я забылся… скажи, что ты не сердишься…

– Ложись сюда, – велела она, подвигаясь и давая ему место, и, когда он осторожно прилег рядом, прижалась, обняв руками за талию. – Женька, никогда больше не смей так вести себя со мной.

– Да, киска, я понял, – покорно прошептал он. – Прости меня, родная…"

"Этот инцидент открыл Марине и другую сторону Хохловой натуры. Оказалось, что он мог быть невероятно нежным, просто потрясающе нежным любовником… Он любил ее, прикрыв глаза и едва позволяя себе дышать, касался кончиками пальцев, а не хватал, оставляя, как обычно, синяки на теле, она даже не представляла, что так бывает, что он может быть таким.

– Женька… мне так хорошо с тобой…

– Молчи, киска, молчи… – Его губы закрыли ее рот, заставив замолчать.

Потом они лежали, обнявшись, на водяном матрасе, Марина водила пальцем по синему рисунку на его груди, а Хохол, прижав ее к себе ручищами, устало дремал после затяжного марафона. Вдруг Коваль зачем-то решила позвонить Егору – то ли совесть мучила, то ли остатки коньяка напомнили о себе, но она осторожно освободилась от рук Хохла и пошла в ванную с телефонной трубкой, набирая на ходу номер. Долго никто не отвечал, потом раздался чуть рассерженный голос Егора:

– Я слушаю!

– Малыш, это Коваль… – Повисла пауза, потом он произнес безразличным тоном:

– Что ты хотела?

Марина растерялась от его тона, от того, что он не рад ее слышать, раздражен и даже не старается скрыть этого.

– Так я слушаю тебя, – напомнил он нетерпеливо.

– Я оторвала тебя от чего-то важного?

– Если отвечу – отстанешь? – Это уже граничило с хамством и не было похоже на утонченного и воспитанного Егора.

– Я могу отстать, даже если не ответишь.

– Ты вообще можешь считать себя свободной, моя дорогая жена, ты не особенно нуждаешься во мне, как я выяснил, тебе нет дела до моего мнения, до моих переживаний – тебе вообще нет дела ни до кого, кроме себя самой! – тихо и с какой-то невысказанной болью произнес вдруг Егор. – Так невозможно жить, ты понимаешь? Я устал бороться с твоим тяжелым характером, с твоим ослиным упрямством, в конце концов, я тоже хочу просто пожить, не страдая от головной боли за тебя! Поэтому, раз так случилось, я предлагаю тебе расстаться, детка.

У Коваль возникло ощущение, что она получила удар под ложечку и теперь не может разогнуться и вдохнуть воздуха, а дышать уже нечем…

– Что… что ты предлагаешь? – скорее подумала, чем сказала она, не в силах осознать реальность происходящего сейчас, вот в эту самую минуту.

– Ты слышала, не заставляй меня повторять это еще раз, мне и самому больно.