— Однако, поскольку она прилюдно отказала вам от дома, а потом в присутствии многих свидетелей заявляла, будто не желает называть вас своей дочерью, я делаю вывод, что вы более не относитесь к ее роду…

И вновь пауза.

Мне позволяют обдумать.

Или хотят помучить неизвестностью? Я не из тех, кто испугается недомолвок.

— Я с покорностью приму вашу волю, господин…

Я склоняюсь, раздумывая, дадут ли мне время подготовиться к побегу. В нынешнем состоянии я далеко не уйду…

— …все сходится на том, что если бы госпожа вошла в род нового супруга, она окончательно разорвала бы связь…

…и обезопасила себя, ибо его решение ничто перед словом Наместника. А тот подчинится Императору…

— Не поставит ли это моего супруга, — я беру кусок карамели, но не рискую пробовать, так и застываю с ним, липким, тающим от тепла моего тела, — в ситуацию, когда он вынужден будет выбирать между женщиной и законом?

А он улыбнулся.

Без снисходительности, без… издевки? Просто улыбнулся. Уголками губ. И коснулся носа сложенными щепотью пальцами.

— Нет, — в конце концов произнес он. — Тьеринги нужны Императору. И Наместнику…

…не настолько нужны, чтобы не спровадить их на проклятые земли. Но эту мысль стоит оставить при себе.

— И никто не станет вызывать недовольство их из-за женщины… тем более если эта женщина покинет город.

Что ж, условия вполне приемлемы.

И я прикрываю глаза.

Я ведь все равно собиралась уехать… мое место там, на берегу, где вода уже не будет держать камни, а чайки не будут казаться нарисованными на холсте неба.

— Я… поняла.

Но обидно.

Иррациональная обида.

Я ведь не виновата, что…

— Но быть может, господин сочтет возможным рассказать…

Карамель плавится в ладони, и, кажется, на платье тоже попало, что обидно: подобные пятна плохо выводятся. И зачем я вообще ее взяла?

В городе пропадали люди.

Люди пропадают всегда, это данность. Кто-то погибает в канаве, кто-то исчезает бесследно за стеной Веселого квартала, и молчаливые стражи его, вросшие корнями в город юдзё, твердят, будто понятия не имеют, что произошло.

Уходят из дома, чтобы не вернуться, старики.

Теряются дети.

Нищие, бедняки и те, кто стоит по другую сторону закона. До них городу и судье дела не было, но вот иные люди…

Пропал благородный Номату, торговец, исправно плативший подати и не забывавший присылать ко двору Наместника дары. Его семья пребывала в растерянности.

Господин Номату был здоров и силен.

Да и пропал не один, но с двумя охранниками, с которыми, поговаривают, не расставался, даже навещая супругу…

Именно она и рассказала, что в последние дни господин Номату сделался чрезмерно сластолюбив, а еще несдержан на язык.