Он ведь не видел того мира, искаженного черным и красным, местами кипящего, местами — затянутого предвечным льдом. Не слышал слез и стенаний, не ступал по земле, источенной могильными червями…

— Он тоже не все может простить.

— Я не люблю убивать, — признался он. — Но… она боялась умереть. И хотела вернуть красоту… я ей говорил, что она и так красива, но она все равно боялась.

Исиго положил ладонь на мой лоб. Его сила была тяжелой и темной, как вода в смоляной яме. Она текла, и боль уходила.

— Спасибо.

— Я уйду… судья уже обратил свой взор на малого человека… но если вдруг захочешь что-то сказать, оставь письмо в храме.

— Будь осторожен.

Он кивнул и поднялся.

— А…

— Ее больше нет… демонов сложно призвать к послушанию, и часто бывает, что они, призванные в мир, рвут цепи, а получив свободу, платят за нее кровью… демоны… плохие, — сказал этот мальчишка. И был предельно серьезен.

Он ушел.

И оставил у постели флакон черного стекла.

А в нем — воду из проклятого ручья, которая была и ядом, и лекарством. Он… получил свободу, а я — то, что недоставало. Правда, сомневаюсь, что Урлак согласится взять меня с собой.

Плохо.

Меня ведь ждут там, на берегу.

ГЛАВА 46

Шум.

Спор.

И я пытаюсь подняться.

— Если ты умрешь, мне снова станет не с кем разговаривать, — жалуется мальчишка, выбираясь из стены. И подает мне руку. А принимаю ее. Эта рука холодна, но вполне осязаема. И я запоздало вспоминаю, что местные призраки не отличаются ни бесплотностью, ни сколь бы то ни было приятным характером. С него сталось бы придушить…

Зачем ему?

Больно дышать. И сидеть. И голова кружится, а к горлу подкатывает тошнота. Я замираю, пытаясь справиться с телом, которое… подчиняется. И боль не то чтобы уходит вовсе, откатывается, позволяя мне дышать. А тугая повязка удерживает кости, не позволяя им рассыпаться. Хорошо… очень хорошо.

— Демоны были страшными…

— Что с моей…

…не матерью, но…

— Сожрали, — беззаботно ответил мальчишка, высовывая голову в коридор. — Совсем… она верещала… ты знаешь, что она обещала им твою душу?

Все-таки тошнит, то ли от голода, то ли в принципе…

Я добираюсь до стены, которая как никогда кажется ненадежной. Чуть толкни — и опрокинется, а я вместе с ней, вот потеха-то будет. Но смеяться некому.

За стеной Урлак спорит… голос знакомый. И очень знакомый.

— Что… происходит. — А мне говорить сложно, горло саднит, и язык кажется распухшим, не способным ворочать слова.

Мужчина.

Одеяния темно-синего цвета, которые дозволено носить лишь тем чиновникам, которые достигли старшего человеколюбия,[22] меняли его почти до неузнаваемости. Черты лица и без того какие-то… усредненные? Пожалуй, так, но ныне они вообще плыли и…

Я видела больше других.

И он это понял.

Приложил палец к губам. А я кивнула: я буду молчать.