— Ммм, это забавно, — загадочно произносит свекровь, а потом поясняет: — Давид очень любил это фотo знаменитого британского фотографа, он купил его на аукционе за немалые деньги. Мой сын видел в этой фотографии мнoго скрытого смысла. тебе так просто разрешил ее снять и заменить цветами, которые совершенно не вписываются в интерьер, — уже смеется Селия.

— Да? Я не знала. Я как-то сказала, что меня гнетет это мрачное фото, Давид ответил, что я могу заменить его на что хочу, — я, конечно, последнее время капризная и стараюсь делать все назло моему мужу, но мне стыдно за это дорогущее фото.

— Все правильно, я бы на твоем месте вообще не давала ему спокойно жить и пользовалась своим положением, а у тебя ещё скромные запросы. Скажи, как вы живете? Какие у вас сейчас отношения?

— Все по-прежнему. Все хорошо… — стараюсь улыбнуться искреннее, но выхoдит натянуто и неестественно. Я не лгу, ничего плохого за семь месяцев не произошло. Я по-прежнему живу в шикарном доме, одеваюсь в дорогую одежду, ем самые лучшие продукты и наблюдаюсь у самых опытных врачей. Я жду ребенка, а Давид сдувает с меня пылинки. Разве это плохо? Нет… А мои иллюзии — это мои проблемы, я переживу их сама… уже почти пережила. Мне, в конце концов, никто и никогда не обещал любви.

— Все по-прежнему? Или все хорошо? Это разные вещи, ва! — настаивает свекровь. — Вы сблизились?

— Не знаю, не надо задавать мне этих вопросов, я не знаю на них ответов! Чтобы сблизиться, нужно чувствовать друг друга, а мы не чувствуем! Точнее я … а он… Не знаю! — вскрикиваю, сама от себя, не ожидая таких эмоций. Мне вдруг на самом деле захотелось тепла, ласки, любви, заботы, Давида, но настоящей, а не иллюзорной. -

Простите, это гормоны, не знаю, что на меня нашло, — сажусь назад рядом с Селией и смотрю в окно, быстро моргая, не желая плакать. Я дала слово своей малышке — не расстраивать ее.

— Ну что ты, это ты меня прости, — женщина гладит меня по плечу, а потом разводит руки. — Иди сюда, моя девочка, — свекровь обнимает меня и гладит по волосам.

А я глубоко дышу. От Селии пахнет ванилью, корицей, теплом и добротой. Иногда мне кажется, что она и Анита моя семья, потому что никто и никогда так искренне не заботился обо мне и не переживал, даже Иришка. Я все-таки беззвучно плачу, прижимаясь к женщине.

— Ну вот, я тебя расстроила.

— Нет, все хорошo, правда, — пытаюсь улыбнуться, но улыбка пропадает, когда я поднимаю глаза и вижу стоящего на

пороге Давида. Он, как всегда, безупречен в голубой рубашке с высоким воротом, в неклассическом сером пиджаке, сосредоточено смотрит на нас и не двигается. — Можно, я поднимусь наверх, что-то я сегодня устала? — спрашиваю у женщины, спеша вырваться из ее объятий.

— А как же блинчики? — Селия еще не видит своего сына, который молча за нами наблюдает.