Ведь можно за вклад ее мужа в главный театр страны назначить ей пенсию от культуры. Тебе ничего не надо делать, все прошения мы с Костей уже написали, и я разнес их по инстанциям, но они там лежат мертвым грузом.

– Время такое, – перебила его Мария, – не до этого.

– Вот потому, узнав случайно, что ты здесь, я решил к тебе прийти. Помоги, попроси рассмотреть мое ходатайство, просто рассмотреть.

Мария молчала. Владимир встал, надел на себя пальто, шапку, прихватил трость и направился к выходу. Уже в дверях, немного мешкая, он все-таки остановился и повторил:

– Пожалуйста, в память о Савве, а секретаря не увольняй, не стоит малая ошибка сломанной жизни.

И вышел.

В комнате стояла тишина, которую разбавлял лишь тихий треск камина. Мария резко потянулась к своей сумочке, где лежали сигареты, этот гость из прошлого разбередил ей душу. Она давно похоронила воспоминания о Савве Морозове, человеке, который любил ее больше жизни. Сначала она не могла поверить в самоубийство этого сильного человека, потом долго прятала светлые воспоминания о нем в душе, в надежде похоронить их там навсегда, чтобы не было так больно. Из сумочки вдруг на пол выпал кортик, тот самый кортик Петра Великого, который в день премьеры на новой сцене МХТ ей подарил Савва Морозов.

Слезы навернулись на глаза, она отложила сигареты, взяла перо и бумагу и начала писать: «Петру Красикову от Марии Андреевой. Прошу вас, дорогой мой товарищ, поспособствовать рассмотрению прошения Владимира Ивановича Немировича-Данченко по установлению пенсии вдове Саввы Морозова, Зинаиде Резвой. Буду вам безмерно благодарна за помощь».

И, подняв с пола кортик, она нежно погладила сталь лезвия рукой, прошлась подушечками пальцев по рукоятке и набалдашнику – синему камню на конце ручки, сказала вслух, словно продолжила отложенный разговор:"

"– Ради тебя, Савва, ради твоей любви ко мне. Теперь-то я понимаю, что так, как тобой, я не была в этой жизни более любима никем. Иногда мы хотим быть с теми, кого так любим сами, не понимая, что счастье в жизни – быть с тем, кто любит тебя, абсолютно, без всяких оговорок, просто за то, что ты существуешь на этом свете. Плохо, что я поняла это очень поздно, но, возможно, в другой жизни, в далекой другой жизни ты меня, ветреную и влюбчивую, все же в этом убедишь.

Глава 17. Апокалипсис

– Ее нигде нет, – сказал капитан, подсев к Женьке, который решил не гневить Аделию и устроился завтракать за барную стойку, – мы все обыскали.

«Ну не могла же она испариться», – выругался про себя Евгений.

– С теплохода точно никто не успел сойти в Мышкине? – поинтересовался он у капитана тихо, так, чтобы остальные туристы не смогли услышать их разговор. А они как раз и пытались это сделать, стараясь тише стучать кофейными чашками о блюдце.