— Голубая кровь и нежное воспитание. Мы что, принцессу выращиваем?

После недолгой паузы Слава сказал:

— Давай так: или ты попросишь у него прощения, и вы помиритесь, или дальше я буду «выращивать» его один.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно, — ответ действительно звучал чересчур серьёзно. — Ты поступил глупо и деспотично, а теперь не осознаёшь этого и не сожалеешь. Уж лучше я один выращу из него «принцессу», чем вместе с тобой — невротика."

"Они что, с ума сошли? Как они могут решать такое без меня? Почему они меня не спросили, как я хочу, чтобы меня «выращивали»?

Я перепугался и начал бесшумно плакать.

Меня затошнило от тревоги, от мыслей, от ощущения того, что наступает что-то плохое. Я прекрасно знал, что нужно сделать. Я думал, что если выбежать к ним сейчас и сказать, что мне не нужно никакого прощения, что я и так всё забуду и прощу, лишь бы они не расходились, то они, наверное, и не станут расставаться. Но я не выбегал. Я плакал и дрожал от страха в своей комнате, склонившись над учебником по английскому, не переставая делать вид, что учу.

Ответа Льва я ждал с чувством сжимающего ужаса, будто чьи-то руки подступили к моей шее.

Но он так долго молчал, прежде чем сказал:

— Пойду вещи соберу.

И руки будто сжались на моём горле. Дышать стало трудно, и я закашлялся — то ли от страха, то ли от слёз.

Я слышал, как Лев прошёл в спальню и как открылись дверцы шкафа. Он серьёзно это сделает? В самом деле? По-настоящему? Соберёт вещи и уйдёт, как это происходило в семьях других детей?

В школе я наслушался сотни таких историй — про вечно ругающихся родителей, которые в конце концов расходились.

И все эти истории были ужасно горькими, наполненными болью и тоской по ушедшему родителю, который присутствовал теперь в жизнях ребёнка только по воскресеньям.

Но я не хотел себе такого же. Не хотел никакого «воскресного папу», пускай оба моих папы будут рядом всегда, семь дней в неделю, без перерыва и выходных, и пускай ругают меня, пускай придётся пережить ещё сотни подобных ссор, я на всё это был готов, лишь бы оставаться всем вместе, втроём.

Но ничего этого я не мог сказать. Потому что продолжал плакать.

Не знаю, когда ушёл Лев, потому что, измотанный слезами, я уснул прямо за столом, на учебнике.

Утром проснулся в школу, будучи в своей постели, а Льва не было. Обычно он собирался в это же время на работу, а теперь возился только я один.

Когда я зашёл на кухню, Слава поставил передо мной завтрак. Это были шарики «Несквик», которые никогда не разрешал есть Лев на завтрак вместо «нормальной еды». Если бы он был здесь, то я бы давился кашей, омлетом или яичницей, мечтая о шоколадных шариках. Теперь они были передо мной, и я совсем не хотел их есть. Они даже были мне противны.