Когда Лев читал очередную книгу по реаниматологии, я пожелал ему приятного чтения и сказал, что потом с удовольствием послушаю его ценное мнение о прочитанном.

Ужин стал крайней точкой. После моего вопроса «Не соблаговолишь ли передать соль?» его вилка полетела на пол.

— Пошли вы нахрен, — чётко сказал он, вставая из-за стола.

Я изображал недоумение, но внутренне злорадствовал.

— Сядь на место, — попросил его Слава.

Он не сел, но на пороге комнаты всё-таки передумал уходить и повернулся ко мне.

— Ты что, до конца жизни мне это припоминать собрался? — спросил он меня. — Ну прости меня! Я не подумал, я идиот, быдло, всё время забываю про вашу творческую тонкую душевную натуру!

— Это не звучит как извинение, — скептически заметил Слава.

Он развёл руками:

— А что поделать? Может, когда-нибудь смогу дорасти до вашего интеллигентного уровня.

Когда он ушёл в другую комнату, Слава тихо спросил меня:

— Зачем ты издеваешься?

— Я просто вежлив с ним. Я же ему нагрубил тогда, обозвал. Теперь вежлив.

— Ты не вежлив. Ты изводишь его специально. Тебе не жаль его?

Я подумал и честно ответил:

— Такого, как сейчас, не жаль.

«Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ»

Самым ярким событием, случившимся, когда мне было восемь, стало то, что из-за меня чуть не расстались родители. Из-за того дурацкого удара и моего злорадного поведения.

У нас со Львом упорно не получалось помириться. Когда я всё-таки перестал быть нарочито вежливым, холодность в моих разговорах с ним не пропала, и это чувствовали все мы. Он старался разговаривать со мной бодрым и естественным тоном, но чем больше старался, тем искусственнее звучал на самом деле.

По-настоящему прощения он так и не попросил. Ни через неделю, ни через месяц, ни через два. В этой холодной ощетиненности мы даже встретили Новый год. Внешне жизнь была обычной, но внутри меня словно сидела льдинка, которая никак не могла оттаять.

Я слышал, что Слава часто говорил с ним об этом. Убеждал, что если Лев спокойно поговорит со мной, то нам обоим станет легче. Но Лев упорно считал, что не обязан приносить извинения, потому что я их обоих оскорбил. И хотя я признавал, что был неправ, за оскорбления не спешил извиняться тоже.

А однажды они сами из-за этого поругались. Из кухни до меня доносились лишь обрывки Славиных фраз, зато Льва я слышал очень хорошо.

— Я не собираюсь перед ним унижаться за то, что один раз его ударил! — говорил Лев. — Кстати, за дело.

Слава, кажется, сказал, что просить прощения — не унизительно. И что это не Лев униженный, а я.

— Да других детей постоянно в качестве наказания бьют! И куда хлеще, чем я его ударил. Может, тебя самого в детстве никогда не били?

— Хватит говорить мне про других.

— Извини, я забыл, что у нас особенная снежинка, — насмешливо отвечал Лев.