Лавьер уже сидел у небольшого столика, одетый, и при ее появлении повернул голову, настороженно всматриваясь в лицо девушки. Оникс неуверенно шагнула в его сторону. Слова Рана висели в воздухе, и раяна словно чувствовала их, дышала ими. И не знала, что сказать в ответ. Ей хотелось крикнуть, что слишком рано, что она не готова, что она растеряна! Что сама не понимает, что чувствует. Он необходим ей как воздух. Но ей по-прежнему страшно…

Ран отвернулся, взял кусочек горячей лепешки.

– Ты будешь с маслом или с медом? Или и тем и другим?

В его ладони блеснул нож. Желтый кусочек масла таял на горячем тесте. Оникс осторожно опустилась в кресло напротив.

– Открой рот, – он протянул ей лепешку, и раяна послушно откусила, проглотила, почти не чувствуя вкуса. И прижала ладонь к губам.

– Оникс? – Ран вскочил, видя, как залила бледность лицо раяны. Она скривилась, зажала ладонью рот, судорожно сглатывая слюну, а потом метнулась в сторону купальни. Но добежать не успела и вывернула содержимое своего желудка в напольную вазу.

Одним движением Ран прижал голову служанки к столу, а нож к ее горлу.

– Что ты принесла? Отвечай, тварь! – бешенство уже исказило его черты, в глазах билась тьма.

– Не убивайте! – служанка взвыла, с ужасом ощущая, как течет по шее струйка крови, и понимая, что от мучительной смерти ее отделяет лишь миг. – Умоляю вас! Это не яд! Не яд! Просто…

– Что? – нажим стали стал сильнее.

– Светлейшая ждет ребеночка!

– Что? – это произнесла уже Оникс. После освобождения желудка тошнота, так внезапно скрутившая нутро, отступила, и теперь краски возвращались на лицо раяны. – Что ты сказала, Флери?"

"– Вы беременны, моя повелительница! – прислужница плакала, в ужасе глядя на лицо Верховного. – У вас будет ребенок! Все признаки налицо, я давно заметила…

– У меня будет ребенок? – растерянно повторила Оникс. И медленно, удивленно положила ладонь на живот. Тошнота, сонливость, такие непонятные смены настроения… Она думала, что это последствия всего пережитого. А теперь… – У меня будет ребенок?

Лавьер убрал руку, и прислужница сползла на пол, всхлипывая и зажимая ладонью шею. Но он ее не видел. Он больше ничего не видел. Его мир сузился до бледной девушки с белыми волосами, что стояла посреди гостиной, положив руку на живот, словно прислушиваясь.

Он сделал шаг. Оникс подняла голову.

И еще один.

Словно ведомый невидимой нитью.

Нет, не нитью. Канатом. Столь прочным, что он почти видел его. Осязал. Чувствовал. То, что связало их. Тела. Сердца. Души.

И то, что станет будущим. Неужели у него, стоящего на дне пропасти, содравшего себе кожу, раздробившего все кости и порвавшего сухожилия, все еще есть будущее?

И все оно, каждый миг, каждая крохотная минута отныне и навеки принадлежит ей. Им.