Едва не треть казненных – женщины и подростки. Немцы пришли и уйдут, а что будет с ним? В жуткой сутолоке массовой казни бывший лейтенант Красной Армии Геннадий Юрьевич Трегуб увильнул от личного участия в расстреле.

Но вряд ли это его спасет. На нем кровь не меньше десятка других убитых им людей. Все знают, что Трегуб стрелял из засады в бойцов НКВД и девушку-радистку. А затем как идиот хвалился этим.

Заметив смятение на лице подчиненного, Шамрай внимательно оглядел его:

– Что, поджилки трясутся?

– Нет. Обычное дело.

– Не совсем, – возразил Тимофей. – Сейчас самая война и начинается. Фрицы и на Волге, и на Кавказе завязли, под Ржевом бои день и ночь идут. Мы с тобой свой выбор сделали, заднего хода не будет. Ты думаешь, они забыли, как мы на крючьях комсу вешали и этого пацаненка Гречихина?

– Я не вешал, – машинально отозвался Трегуб.

– Зато рядом стоял и распоряжения отдавал. Скажешь, этих тоже не убивал? – кивнул на заполненный телами ров начальник районной полиции. – Фрицы, конечно, паскуды еще те. Ни старых, ни малых не щадят. Что молчишь? Не так, что ли?

– Не знаю, – пожал плечами Трегуб, опасаясь, что его провоцируют.

– Тут и знать ничего не надо. Все перед глазами. А знаешь, что я такие же рвы под Салехардом в тридцатом году видел? И детей и баб в них скидывал, не говоря о мужиках. Только те от голода и болезней подыхали. Пока ты в пионерскую дудку трубил и про Сталина стихи читал.

– Все читали. Только что не молились.

– А теперь Гитлеру молимся.

Шамрай, как и другие, пил в тот день с утра, но держался крепко. Желто-зеленые волчьи глаза сверлили Трегуба, пистолетная кобура была расстегнута. Чего он привязался? Может, видел, что Трегуб в заложников не стрелял?

– Видел, – словно читая мысли бывшего лейтенанта, заявил начальник районной полиции. – Халтурил ты сегодня.

Трегуб покосился на расстегнутую кобуру. Шамрай у немцев в авторитете. Прибьет сдуру и объяснять ничего не будет.

– Стрелял, – чувствуя, как пересыхает глотка, ответил Трегуб. – Как и все. Вон обойма пустая. Вторую зарядил.

К ним подошел, слегка покачиваясь, рослый шарфюрер с автоматом в руке. Он немного говорил по-русски:

– Надо зачистить… добить еще живых и закопать ров. Мои ребята устали. Сделаешь, геноссе Шамрай?

– Сделаю, – кивнул начальник полиции.

Тимофей считал, что, расстреливая всех подряд, немцы совершают большую ошибку. Одни люди испугаются, а другие уйдут в лес, чтобы мстить. Конечно, легче пострелять три-четыре сотни безоружных людей, чем искать отряд НКВД, который за пару месяцев уже натворил немало дел.

– Там для вас оставили ром и консервы, – продолжал шарфюрер. – Когда закончите, пусть твои люди снимут напряжение. Молодежь у тебя еще зеленая, не привыкшая к таким делам.