- Вы что, высоты боитесь?

- Да нет…

Я вышел на балкон. Да, Родерик меня не обманул. Балкон смотрел на юг, в небе прямо перед нами коршуном висел Южный Крест, а ниже струилась цепочка оранжевых огней - шоссе на Дурбан.

Родерик не касался железной решетки, которой был огорожен балкон. Я говорил себе, что нельзя же быть таким идиотом, и все же внутренне трясся от страха. Я старался держаться ближе к стене, чем радушный хозяин. Я не мог довериться ему, чувствовал себя виноватым и все же не мог ничего с собой поделать. Эти подозрения меня с ума сведут!

Мы вошли в квартиру. Вошли, конечно! Совершенно благополучно. Я почувствовал, как у меня расслабились мышцы челюстей и живота. А ведь я и не заметил, как они напряглись. «Дурак несчастный!» - подумал я, пытаясь забыть о том факте, что Родерик был рядом с микрофоном и рядом со мной в шахте.

Квартирка была небольшая, но, разумеется, с претензиями. На бледно-оливковом ковре стояло черное кресло-кровать. Из стен цвета хаки росли огромные медные светильники, а между ними висели большие и совершенно абстрактные холсты, выполненные яркими, кричащими красками. Низкий стеклянный столик стоял рядом с подчеркнуто квадратным диваном, покрытым искусственным тигриным мехом. В углу стояла скульптура, изображавшая банку из-под пива высотой по пояс. Все в целом выглядело чрезвычайно тенденциозным. Эта комната как бы говорила: убирайся-ка отсюда, мужик, да поживее, а если ты не уйдешь, то горько пожалеешь. Сама собой напрашивалась мысль, что Родерик курит травку."

"Естественно, у него была дорогая стереосистема. Песни, которые он крутил, были менее анархистскими, чем можно услышать в Лондоне, но в гундосых голосах певцов звучал тот же подростковый вызов пополам с жалостью к себе. Интересно, это часть имиджа или ему действительно нравится такая музыка?

Родерик предложил мне выпить, я ответил:

- Да, спасибо.

Кампари с содовой. Кисло-сладкий розовый напиток. Родерик счел само собой разумеющимся, что мне это понравится.

- Катя скоро придет. У нее запись.

- Она в порядке?

- Конечно! На все сто.

Он старался не выказывать своего облегчения, но я помнил его испуг и слезы. Под этой модной маской равнодушия все же жили настоящие чувства.

На нем были очередные брюки в облипку, голубая рубашка, тоже в обтяжку, на шнуровке вместо пуговиц. Смысл этого небрежного костюма был ясен: грубый самец в расцвете сил. Наверное, мой собственный костюм тоже о чем-то говорит, как и любая другая одежда.

Костюм Кати не говорил, а прямо-таки кричал: смотрите, вот я какая!

Она появилась, словно вихрь. Ядовито-желтое платье, сверху облегающее, а от колен расходящееся широкими воланами с черной каймой.