Последним сюрпризом в комнате испанки стал сундучок, подготовленный к отъезду. Он был доверху набит золотыми дукатами и червонцами. Хороший капиталец собрала Диего, ничего не скажешь.

— Настасья Филипповна, прикажите отнести его в мой кабинет.

— А остальное?

— Сжечь, — строго заявила Марья Алексевна. — Всё в огонь, чтобы и памяти о Диего не осталось. А будет спрашивать кто, говорить, что уехала. Куда — не знаем.

Я согласно кивнул. Забрал письма, флакончик, шкатулки и отнёс их в свою «тайную комнату». Может, эти вещи пригодятся, может, и нет, но сейчас их лучше не показывать никому.

* * *Чуть позже я пошёл навестить раненых. Хотел вначале заглянуть к Боброву, но из-за двери доносились голоса: Пётр о чём-то ворковал с Александрой. Слов было не разобрать, но тон не оставлял сомнений — Бобров подбивает клинья к моей ученице. То ли брал на жалость, то ли, наоборот, делал из себя героя. Сомневаюсь, что у Боброва что-то получится, но мешать им я не стал.

А вот Кижа я нашёл в одиночестве и отвратительном настроении. Сила, что я в него влил, ещё не до конца восстановила тело, и выглядел он самую малость лучше обычного мертвеца.

— Константин Платонович!

Киж мне обрадовался, отыскал на столе чистый стакан, налил рябиновки до краёв и пододвинул ко мне. Себя он тоже не обидел, опустошив бутылку и сразу же выставив на стол новую.

— Не рановато, Дмитрий Иванович?

— Скорее поздно, — он сделал скорбное лицо, — без руки всё равно заняться нечем. Константин Платонович, вы же добудете мне новую?

Я глотнул рябиновки и поморщился.

— Надо было тебе старую подобрать."

"— Так разорвало её, Константин Платонович.

Вот на такие клочки, пальцы по кустам разлетелись. А ведь я к ней привык, сроднился, можно сказать. Константин Платонович, надо новую, а то калекой себя чувствую. Там совсем несложно: я сам найду подходящего покойника, выкопаем его. Вы руку ап! И мне перешьёте.

— Дмитрий Иванович, тебе не кажется, что воровать руки у покойников недостойно дворянина?

— Да какой воровать! Им всё равно уже не надо. Только пропадают зазря. Вот, помню, Василий Фёдорович пришил мне однажды руку художника. Как я ей фехтовал, как фехтовал! А на досуге ещё и рисованием занялся, жаль, не сохранились мои картины.

— Нет, Дмитрий Иванович, грабить могилы мы не будем.

Киж посмотрел на меня с осуждением. Надулся как мышь на крупу, молча налил полный стакан и залпом выпил.

— И что мне, Константин Платонович, одноруким ходить?

— Зачем? Я тебе механическую руку сделаю, лучше старой будет.

Обида в его взгляде сменилась скепсисом.

— Видел я у одного прусского барона такой протез. Им только по головам стучать, как дубинкой.