Я бросила уверенный взгляд на свое отражение в зеркале, взяла ножницы, которые нашла в зоне кабинета, и решительными движениями начала обрезать волосы. Я слышала тихий хруст металла по волосам, чувствуя, будто по моим рукам стекает горячая кровь от срезаемых крыльев, и мне становилось легче. Я отсекала от себя прядь за прядью, локон за локоном, перо за пером и понимала все последствия этого поступка.

“Харт, опомнись! — где-то глухо звучал голос разума. — Барретт тебя убьет за эту выходку. Ты же знаешь, как он не любит, когда ты что-то делаешь со своими волосами! Вспомни, как ему не понравилось, когда ты распустила волосы на празднике в “Трокадеро”.

“Да, знаю, — отметила я, продолжая резать, а мой Черный Лебедь с довольным видом добавил: — Ему нравится трахать твои волосы. Очень нравится”.

“Ты не боишься, что он тебя вышвырнет, как сделал уже раз?!” — истерил разум.

“Не тот случай, — уверенно парировала я. — В отличие от того раза, сейчас я не колеблюсь с выбором между ним и другими людьми. Я по-прежнему его люблю. Может последовать наказание за бунт, но не расставание”.

“Ты хотя бы подождала завершения вечеринки, а потом бы резала!” — продолжал упорствовать голос разума, но я понимала — если я не сделаю этого здесь и сейчас, то не сделаю уже никогда. 11565c

Я продолжала отсекать дюйм за дюймом и видела злость Барретта — ему не нравилось, когда я что-то меняю в своей внешности, потому что он считал, что ему принадлежит по праву не только моя душа, но и тело. Я продолжала срезать прядь за прядью и представляла Марту в Сиэтле, которая, не обнаружив меня на фото в светской хронике рядом с Барреттом, довольно улыбнется. Я отсекала локон за локоном и слышала усмешку Джины с ее вопросом “Ричард, а где же твоя маленькая мышка?” Но мне было плевать. Я продолжала резать волос за волосом, чувствуя, как по моим пальцам течет невидимая кровь и слыша, как хрустят подрезанные крылья. Я совершала этот обряд пострига с каким-то внутренним болезненным наслаждением и была счастлива. Погруженная в эйфорию бунта и самоутверждения, я понимала, что исполняла этот ритуал для себя, желая доказать, что пусть не моя душа, но хотя бы мое тело все еще принадлежит мне.

Парадоксально, но этот постриг с одной стороны лишал меня части моей личности, кровил багровыми потеками и хрустел от подрезания крыльев, но с другой стороны давал мне возможность что-то изменить, давал мне иллюзию перемен и выхода.

Наконец, последний локон, словно перо, упал к моим ногам, и я посмотрела на свое лицо в обрамлении черных, слегка вьющихся волос.

“А тебе идет, — приподнял уголок рта в довольной усмешке Черный лебедь. — Челку будем резать?”

“Однозначно”, — кивнула я и, проредив волосы на лбу, резанула на уровне бровей.