— У вас получается, — вежливо подбодрила она меня, а я, чтобы показать ей, что мне не чуждо ее общество, тихо произнесла:

— У вас красивое имя Аврора Малберри.

— Ничего красивого, — махнула рукой она, а по ее тону я почувствовала, что и она немного расслабилась и, как результат, подпустила меня ближе: сейчас Аврора со мной говорила, как женщина, которая была совсем не уверена в своей красоте.

Я бросила на свою компаньонку ещё один взгляд и задумалась — может быть, ее и нельзя было отнести к разряду красавиц, но, как мне показалось, у неё была своя изюминка в этом ее круглом лице с ямочками на щеках и больших проницательных карих глазах.

— У Ван-Гога есть картина “Mulberry”. Яркая. Живая. Необычная, — тихо произнесла я, склонившись над пяльцами.

— Не знала…

Я сделала ещё один стежок и подняла на нее взгляд — она тихо улыбнулась, обозначая ямочки на щеках, и с этого момента наш с ней контакт стал комфортным для нас обеих.

Вечером, сидя в уютном кресле у окна, я наблюдала за погруженным в огни городом и разговаривала с отцом.

— Нет, пап, не надо завтра срываться с работы. Давай лучше на выходных. Посмотришь, как я разместилась с медсестрой.

— Как она?

— Аврора очень хорошая, — уверенно произнесла я.

— Ты слушай ее, дочка. Если ее назначил Генри, значит она и правда профессионал.

— Конечно, папуль.

— И все же то же самое тебе мог предоставить и Макс, — вновь начал он, и я вздохнула.

— Знаю, папа, — уже машинально ответила я.

— Почему ты выбрала этого своего Барретта, не понимаю.

Я опять вздохнула — сложно было объяснить отцу все причины моего осознанного выбора, но нужно было попробовать.

— Папа, ты часто мне приводил пример мамы, когда она заболела.

— Но ведь я любил маму и был с ней рядом. А у этого Барретта своя жизнь.

— Я знаю, что у него другая жизнь, но сам факт его косвенной помощи уже помогает мне. Поверь. Именно его причастность поднимет меня на ноги, как ты в свое время поднял на ноги маму.

«Потому что я всегда была и остаюсь его частью, его ребром, независимо от его отношения ко мне», — подумала я, но вслух не сказала.

Сейчас я чувствовала, что вновь приобрела своё Солнце, которое притянуло мою планету, установило для меня свою орбиту, и я пошла по своей траектории. У меня не было ни грамма сомнения, что я, греясь в лучах своего Солнца, восстановлюсь. Отец некоторое время молчал и, наконец, произнес:

— Ты так его и не отпустила.

— Я его люблю.

Я произнесла эти слова и облегченно вздохнула, признаваясь себе в этом факте, выпуская на свободу свое чувство, как трепыхавшуюся птицу, которую я посадила в клетку, желая идти вперед.