Стало тепло, тихо, и я, наконец, оказалась в состоянии дремучего беспробудного сна.

Я открыла глаза. Извеков стоял надо мной, внимательно глядя мне в глаза.

— Это все? — спросила я, очнувшись. Как бы между прочим промелькнула мысль, что мой голос звучит странно: надтреснуто и глухо, как у пропойцы. Но не задержавшись, мысль нырнула куда-то.

— Все, — отрезал Валерий.

— Ложь, — почти беззвучно прошептала я, чувствуя, как панический ужас лишает меня возможности соображать. Еще никогда у меня не было такого страха. Его липкий ледяной сгусток я ощущала физически. Он рос внутри.

— Все! — рявкнул Извеков. Но опустил глаза. Врет. Было еще что-то. Было. Ну да ладно, главное в другом:

— Что с Олегом?

— Он жив, — сразу же поспешно отозвался Извеков и отошел от меня подальше.

— Это правда?! — я бросилась на него в ярости. Он успел перехватить мои руки, когда я была уже готова вцепиться ему в горло.

— Это правда. Середа и Орешин живы, и я могу представить доказательства, — прошипел он прямо мне в лицо. Я вдруг поняла, что он меня с трудом сдерживает.

— Если ты лжешь, я убью тебя! — пообещала я, отходя от него.

Нет, не я его, а он в любую минуту может избавиться от меня, как сделал это с Александром, и оставить вместо меня кучу гниющей протоплазмы.

Теперь он может делать со мной все. И никому до этого нет никакого дела, потому что и меня уже нет. Ведь на аллее Екатерина Орешина умерла. Умерла от пяти пулевых ранений.

— Ты умеешь стрелять, Валерий… Это ведь ты убил меня?

Он кивнул.

— Зачем?

— Я же говорил тебе, что Катя устраивает меня больше остальных, но я был вынужден ею пожертвовать. Не скрою, я очень об этом сожалею. Теперь целый этап работы нужно начинать сначала…

Я потрогала штопку на своей шее.

Жесткость и совершенное отсутствие всякой чувствительности. Значит, теперь только серебро могло причинить мне боль. Даже серебро друга… Я вспомнила, как Олег яростно боролся с мерзкими псами, и беспокойство снова липким комком зашевелилось внутри.

— Откуда здесь браслет Олега? Он был на нем, пока… пока я была жива. Его можно было снять только с его трупа! — оборвала я рассуждения Валерия, которые он вел, не замечая, что я даже не слушаю. Он пожал плечами:

— Отчего же, возможны варианты. Он сам мог тебе его надеть.

Я же говорю, что Середа жив! — настойчиво повторил он.

— А я? Что я теперь такое?

Валерий подошел ко мне и осторожно положил руку мне на плечо. Кажется, таким образом обычно успокаивают. Но как можно успокоить существо, внутри которого зреет клубок боли?

— Ты теперь — душа Екатерины Орешиной, — Валерий взял мои руки в свои, и взгляд его обрел спокойствие и уверенность, словно до этой секунды он сам сомневался в своей формулировке.

Екатерины Орешиной больше нет. А я теперь только ее душа.