– Иезуит, – пробормотала я себе в утешение и отправилась к работодателю.

Ритка, испуганно поглядывая из-за компьютера, делала тайные знаки, но смысла их я не поняла и открыла заветную дверь. Дед сидел на диване, что могло означать только одно: беседа была неформальной и доверительной. Корзухин замер возле окна, в точности так, как любил делать сам Дед в минуты раздражения: руки в карманах брюк, перекатывается с пятки на носок. А я вдруг некстати подумала, что они чем-то похожи. Умеют вызвать симпатию, уважение и впечатление произвести, конечно, тоже. Красивые мужики, разумеется, не в глянцево-журнальном смысле, хотя и здесь есть чем похвастать. В самом деле, похожи. Корзухин, правда, будет помягче, поуступчивее, видно, не успел поднатореть в политических битвах. Я прикрыла дверь и сказала:

– Здравствуйте. – Замерла, ожидая дальнейших указаний. Дед хмуро посмотрел на меня, перевел взгляд на Корзухина и заговорил спокойно и весомо:

– Володя… – Дед иногда любил придать разговору задушевность, коли видел в этом выгоду, и обращался к собеседнику по имени. Особо, правда, не баловал, чтоб народ ценил и спешил прослезиться. – Я бы хотел разрешить все возможные недоразумения. Интерес к тебе и в том числе к твоей личной жизни вполне объясним: те, кто рассчитывает на тебя, должны быть уверены… в общем, чем скорее ты поймешь, что у публичности есть свои отрицательные стороны, тем лучше. И эти самые стороны следует принимать без излишней нервозности. Возможно, Ольга Сергеевна слегка перестаралась, но ею руководило желание помочь тебе и уж никак…

Вот еще одна черта Деда: начнет болтать и непременно увлечется. Наговорит с три короба, но при этом ровным счетом ничего не скажет по существу. Но на этот раз Дед был не в ударе и быстро закончил свою импровизированную речь, потом посмотрел на меня и кивнул на Корзухина.

– Владимир Сергеевич, – сказала я, кашлянула, пытаясь избавиться от чувства неловкости, а еще раскаяния, – я очень сожалею, что так получилось. И…

Я думала, он будет стоять, демонстрируя мне свою спину и вряд ли слушая мои дурацкие оправдания. Но он повернулся, смерил меня взглядом с головы до ног и переспросил, отворачиваясь:

– Вы сожалеете?

– Да. И… ваши чувства мне понятны…

– Что вы можете понять? – взорвался он. – Откуда вам знать, что это такое: потерять ребенка?

Удар был ниже пояса. Ладно, заслужила.

– Извините, – поспешила закончить я.

Он опять повернулся, в лице не было злости или неприязни, только боль.

– Я вчера наговорил лишнего… Вы тоже меня… простите.

Он уставился в окно, а Дед махнул мне рукой, мол, топай отсюда. Я вышла, Ритка поднялась со стула и шепнула:

– Чего?

Я молча постучала ребром ладони по своей шее, Ритка закатила глаза, а я выскочила из приемной.