…Капрал Кастусь Зеленкевич шагал в цепи рядом с унтер-капралом Сергеем Бовтом. По приказу Шпака их группу бросили на прочесывание лесного массива, расположенного западнее Заславля.

— М-да, вот так попали, — вполголоса произнес Бовт, — один раз чудом от расстрела ушли, так уж второй точно попадемся…

— Рано себя отпеваешь. А немец дотошный оказался, сволочь. И в доты сунул нос. Я думал, он их вообще не заметит…

— Выслуживается перед начальством.

— Недолго ему осталось, — усмехнулся Кастусь. — Наши пушки уже по ночам слыхать.

— Давно ли они тебе, Кастусь, нашими стали? — вздохнул Бовт.

 — Придут — за яйца повесят, как пить дать. Служил немцам? Служил. И все дела. Не посмотрят на то, что мы евреев из вагона выпустили и листовки по казармам рассовывали… Да и охота ли тебе снова под большевиков ложиться, а?.. Или ты как Шпак — и нашим, и вашим?..

— Для меня главное, Сережа, на родной земле жить. За то, что немцам служил, я готов понести наказание. За то, что поздно разобрался, где правда, а где вранье… А со Шпаком… со Шпаком особый разговор будет. — Зеленкевич резко оборвал себя. — Ладно, смотри в оба.

А то пропустишь чего еще.

— Не боись, — пробурчал Бовт. — Смотрю.

— Ребят всех предупредил?

— В Минске еще.

— Ну и как?

— Ни один не стуканул пока. А это говорит о многом…

* * *Боль в раненой руке не давала Джиму Кэбботу уснуть. Да и как заснешь тут, в камере минского гестапо?.. Это была даже не камера, а каменный мешок, узкий, с зарешеченным крохотным окошком под самым потолком. С покрытых плесенью стен сочилась вода. Это было даже кстати, потому что воды пленному не давали. Покормили один раз какой-то баландой, и все.

Последнее, что отчетливо помнил Джим, — это ночной бой с немецким патрулем рядом с местом высадки.

Потом его зацепило, и… Очнулся он уже в кабинете какого-то немца, видно, гестаповца. Он задавал ему какие-то вопросы, но это Джим помнил словно сквозь туманную пелену. Потом его начало сильно знобить, и он вновь провалился в беспамятство.

А потом началась пульсирующая, резкая боль в руке. Но еще хуже, чем боль, была досада на самого себя, провалившего задание в самом начале, попавшего в лапы немцев. Хотя кто виноват в том, что этот дурацкий ветер снес его именно к посту?.

.

В двери камеры загремел замок. На пороге стоял рослый эсэсовский солдат с пистолетом на поясе.

— Komm, — повелительно сказал он и мотнул головой в сторону коридора.

«Допрос, — понял Джим. — Ну что же, посмотрим на застенки гестапо собственными глазами».

Но его, похоже, не собирались допрашивать. Немец, подталкивая Джима в спину, вывел его из подвала на лестницу. Поднялись этажом выше, и Кэббот невольно зажмурился от веселого солнечного света, хлынувшего в окна коридора.