Появились ведущие тяжбу, и Ельга невольно раскрыла глаза, увидев, как их много. Явилась целая гурьба – мужчины, женщины, дети!

Шум не утихал: в толпе слышался смех, удивленные крики, шутки. Даже строгие старцы наклоняли седые головы один к другому и что-то бормотали, улыбаясь.

И было на что подивиться. Впереди два здоровых паробка-челядина несли короткую скамью на толстых жердях, а на скамье, придерживаясь за их шеи, сидел мужчина лет сорока, довольно грузный, расплывшийся. Длинная борода и волосы у него еще оставались темными, но вид был бледный, нездоровый, под глазами залегли бурые мешки.

– Будь жива, Ельговна, и вы, мужи и старцы киевские! – довольно высоким голосом провозгласил он, когда холопы поставили скамью посреди площадки перед дубом. – Позвольте мне сидеть перед вами – знаю, не по укладу, да ноги меня не держат, не ходят, не носят меня уж лет двадцать с лишним. Бился я храбро за батюшку твоего, за князя нашего Ельга, да ноженьки свои оставил на Суле-реке.

– Будь жив, Годолб, – ответила Ельга. – Мы знаем о твоем увечье, боги не огневаются, видя тебе сидящим перед дубом.

Она посмотрела на людей, шедших следом за калекой.

Первой выступала молодая женщина – рядом с бледным Годолбом ее лицо, румяное, пышущее здоровьем, ее крепкий, полноватый, широкобедрый стан казались еще свежее. Она была одета в нарядную плахту, вытканную красными и черными полосами, на груди блестели богатые ожерелья из сердолика, хрусталя и серебряных ногат. Лет ей было не так уж мало – двадцать пять, пожалуй, однако узоры тканого пояса указывали на то, что она молодуха, не имеющая детей. На плечи она накинула белую свиту с тонким черным узором по краям, и это был единственный признак того, что женщина – вдова, одетая «в печаль». На очелье у нее блестели подвески греческой работы – небольшие, но цены немалой.

– Будь жива, Ельговна, – она поклонилась, звякнули подвески в ожерельях и на очелье. – Я – Воибуда, Хельвова вдова, Нежилова дочь. Уж как я рада девицу видеть – ты не обидишь меня, рассудишь по справедливости, как сама Улыба рассудила бы!

Она угодливо улыбнулась Ельге, но почему-то не вызвала приязни. То, как уверенно молодуха-вдова выступала впереди нескольких мужчин, показалось Ельге чудным.

Впрочем, разве сама она не собиралась возглавить всех мужей киевских и полянских, сколько их есть?

– А се братья мои, – Воибуда обернулась, – Сырец и Домаш. Приехали они из дома отцовского, из самого Будивижа, чтобы честь и права мои вдовьи отстоять. Ты про наш род слышала поди – мы, Будивидичи, в славе, по всем волостям о нас добрая весть идет. На чужое мы отродясь не зарились, да и своего не уступим.

– Погоди, – остановила ее Ельга. – Пусть первым говорит Годолб.