Мы с другими девочками получали из его рук медовые пряники в форме солнышка золотистого цвета. И, конечно, благословение. Красивый, породистый и совсем не меняющийся с годами. Отчего-то всем это казалось вполне естественным — он ведь угоден Всеотцу, а стало быть и молодость заслужил, как дар! Дар, оплаченный дочерьми солнца.

Всего несколько шагов и я бы… Но рука брата Локута крепко вцепилась в моё предплечье, а глаза прелата сверлят меня, будто пытаются проникнуть в голову. У трона с десяток разномастных персон. Мне они неинтересны, кроме пожалуй одного — совсем рядом с Его Святейшеством стоит немолодой вард. Еще довольно красивый и крепкий мужчина с сильной сединой в когда-то каштановых волосах. И с абсолютно пустым взглядом. Семейное сходство улавливалось. Передо мной была оболочка когда-то великого полководца и политика — Карила Иссольского. Такая большая и равнодушная статуя.

А в дальнем, менее освещенном уголке молча сидели трое. Отца я узнала сразу, несмотря на то, что мужчина сильно постарел. Седина и боль в глазах, а ещё слезы, что предательски пытались сорваться с ресниц того, кто никогда не плакал. Он меня рассматривал, словно пытаясь запомнить каждую черточку и я чувствовала в этом печальном взгляде всю недоданную за потерянные мною в Храме годы, любовь. И стыд за то, что не защитил…

А вот маркграфиню…Дорогую родительницу признать в этой худой женщине с потухшим взором было сложно. Словно кто-то задул свечу, что когда-то сияла, пусть холодным, но довольно ярким светом. Что было тому причиной — неизвестно, но годы не были к ней благосклонны. А третьей была Лина — моя маленькая сестренка. Из бледненькой и болезненной девочки она выросла в хрупкую красавицу. Худенькая, с большими испуганными глазами, совсем, как в детстве. И она смотрела на меня не отрываясь.

Добрый сын в этот момент любезно поведал отцу о моих условиях, отчего-то улыбаясь ещё гаже. Видимо, предвкушал некую грядущую пакость, о которой я могла лишь догадываться. Подвох определенно был. Хорошо что в мои намерения вовсе не входило выполнение всякого бреда и участие в их планах. Мне бы только подобраться поближе.

— Я рад, что ты одумалась, Дочь Леса, — у Верховного всегда был удивительно притягательный голос. Его сыну до него далеко, как неуклюжему щенку, до породистого волкодава. — Ты ведь понимаешь, насколько меня огорчила? Не тебе диктовать нам условия, ведьма, но я обещал тебе благополучие взамен на благоразумие. А слово надо держать, ведь я всегда забочусь о своем народе, чтобы и кто тебе не наговорил, наивное дитя, — по губам Его Святейшества прошла такая добрая и немного укоризненная улыбка. Каков! Была бы понаивнее, точно поверила. — И тебе я зла не желаю, даже помня о твоей дурной крови.