Поэтому Апсал'ара целенаправленно протискивалась ближе к фургону, пока не оказалась подле гигантского деревянного колеса. Там она сбавила шаг и, встав ровно за ним, пролезла в зазор между осью и скрипучим днищем, откуда без конца хлестал бурый поток, в котором смешались дождь, кровь и экскременты из разлагающихся, но все еще живых тел. Затащив за собой цепь, она устроилась на балке прямо за передней осью, подобрав ноги и упираясь спиной в склизкое дерево.

Огонь был даром – ею украденным, – но в этой насквозь сырой преисподней не высечешь ни искорки. Значит, оставалось… трение. И Апсал'ара принялась перетирать звенья друг об друга.

Сколько лет уже прошло? Неизвестно. Пленники Драгнипура не чувствуют ни голода, ни жажды. Звенья скрежетали, ладони ощущали исходящее от них тепло. Начал ли металл поддаваться? Достаточно ли глубокие на нем бороздки? Апсал'ара давно перестала проверять. Она была занята делом, и этого вполне хватало.

А потом объявились псы и все испортили.

Кроме того, нельзя было не заметить, что ход фургона замедлился; количество тел на нем не уступало количеству тех, кто еще продолжал из последних сил тянуть лямку. Сквозь днище до Апсал'ары доносились жалобные стоны несчастных, придавленных другими несчастными.

Едва попав внутрь Драгнипура, псы вре́зались в стенки фургона, и темная пасть в его центре поглотила их.

А еще был кто-то – без цепей. Он задирал Гончих – самих Гончих! Апсал'ара запомнила его лицо, о да, запомнила. Незнакомец исчез, но она не забыла…

Она даже попыталась последовать за тварями, но от портала исходил такой невообразимый холод, что испепелял плоть. Морозы Омтоз Феллака не шли с ним ни в какое сравнение, ибо то был холод отрицания, несовместимый с бытием."

"Самое невыносимое – это надежда. Более слабое создание, пережив подобное, расплакалось бы и сдалось, кинулось бы под колеса фургона да так бы и волочилось за ним искореженной грудой мяса и костей, вихляясь по камням и хлюпая по грязи. Апсал'ара же вернулась к себе в гнездо и продолжила ломать цепь.

В прошлом ей удалось похитить луну.

Она украла огонь.

Она скрывалась в тихих сводчатых переходах Лунного Семени.

Она была Госпожой воров.

А потом меч отнял у нее жизнь.

Так не пойдет. Совсем не пойдет.

Пес лежал на своем привычном месте – на гладком камне возле ручья. Вдруг он дернул шелудивой головой, взметывая облачко жужжащих насекомых, а через мгновение поднялся. Спину его покрывали шрамы, некоторые настолько глубокие, что обнажали плохо сросшиеся мышцы. Пес жил в деревне, но никому не принадлежал. Для местной своры он тоже был чужаком. Он не спал ни у чьего порога и никого к себе не подпускал. Даже лошади боялись оказываться рядом.