Дарованный мудростью кубокЛишь обжигает пальцы.Мечты о покое и миреЛишь сердце разбередятТам, где тогда я встануВ золе завершенной жизни,С исхлестанным плетью горечиНеузнаваемым ликом,И только одни лишь чужиеУвидят, как я паду.«Одни лишь чужие» Рыбак кель ТатВеличавые деревья – стволы черные, листья цвета полуночи – окружали Общинный Сурут неровным кольцом. Если повернуться на север, с самой середины обширного пространства внутри можно было разглядеть башни Цитадели, тонкими очертаниями напоминавшие сами священные деревья. Стояла осень, в воздухе плавало множество прядей черного дерева.

Огромные кузни к западу подсвечивали нависшие над ними дымные тучи багрянцем, так что казалось – половина Харканаса в огне. С небес над гигантскими, расползшимися вширь производствами нескончаемым дождем лился пепел – зрелище куда менее радостное, чем вьющиеся пряди, возвещающие о скором наступлении холодов.

Отсюда, из заповедного сердца Сурута, выжженные равнины, где располагались кузни, представлялись каким-то иным миром. Камни, которыми было вымощено расчищенное пространство, укутал толстый слой мха. Шаги Коннеста Силанна, направляющегося к вогнутому алтарному камню в самом центре, звучали глухо. Вокруг никого – сезон праздников уже миновал. Да и отмечать сейчас особо нечего. Любопытно, ощущают ли деревья его присутствие, способны ли они его в некотором смысле заметить, ориентируясь по завихрениям воздуха от его движения, по исходящим от него дыханию и теплу?

Однажды ему довелось прочесть научный труд, описывающий химическое взаимодействие между растениями и животными. Язык, как и принято в академической среде, был нейтрален до стерильности, и однако Коннест хорошо запомнил свои чувства, когда закрыл наконец книгу и откинулся на спинку кресла. То, что можно подойти к растению, к дереву, даже к черному, и благословить его собственным дыханием, одарить прошедшим через легкие воздухом, способным дать растению силы, дать здоровье и энергию, воистину, саму жизнь – мысль эта действительно показалась ему чудом и сумела на какое-то время утихомирить бурю, кипевшую тогда в душе юноши.

Но все это было давно, очень давно, сейчас же ему иной раз мнилось, что любую способность дарить он уже утратил.

Он стоял в одиночестве перед древним алтарем. Легкий ночной дождь оставил на дне базальтовой чаши небольшую лужицу. Утверждают, что тисте анди возникли в лесах и на полянах, рожденные, чтобы вдохнуть жизнь в священные рощи, и что первое падение его народа случилось, когда они покинули лес, чтобы заложить в основание вот этого города первый обработанный камень.

Сколько их было с тех пор, подобных падений? Общинный Сурут – последнее, что осталось в Харканасе от древних лесов. Черное дерево ушло в пищу кузням.