А через два приема (или через три, или через пять) мальчик уже не сможет жить без наркоты. И тогда он, сам того не замечая, станет нашим рабом. Хозарским рабом. Сначала-то он будет считать себя свободным, однако наркотики прикуют его к нам, хозарам, надежнее, чем любая цепь. Самая крепкая цепь. И, чтобы получить очередную дозу, он станет делать все, что мы ему будем диктовать.

А потом, когда мальчик сделает свое дело, мы избавимся от него. Сначала выпотрошим все его мозги, а затем – уничтожим его тело. Уничтожим – чтобы не давать ему никаких денег. И чтобы его маленький поганый язык никому ни о чем не рассказал.

Итак, маленького врага, мелкого пакостника, можно и нужно сейчас использовать как мощного союзника. План вполне ясен. И он очень хорош».

Каримов достал свой мобильник и, не снижая скорости, набрал номер телефона.

Павел Синичкин.В то же самое времяЯ слышал разговоры, что велись в квартире, где содержался Ленчик. Мой передатчик, установленный в отверстии, что я проделал в потолке в квартире бойкой бабуси, действовал на волне примерно сто сорок мегагерц. Он покрывал площадь в радиусе не десяти километров (как меня уверяли при покупке), а примерно трех. Мое жилье на Большой Дмитровке, к сожалению, в данный радиус не влезало. Однако «жучок»-передатчик я мог слышать в офисе и в принципе в квартире у Даши."

"Но сообщать Даше, что отыскал ее сына, я не стал. Ее материнская оголтелость внесла бы в мои действия совершенно ненужную нервозность. Я вообще ни одному человеку не рассказал, что обнаружил Ленчика. Я задался, конечно, вопросом: «Правильно ли я поступаю? Может, следует передать информацию о местонахождении Ленчика в правоохранительные органы? Ладно: пусть в РУБОПе у хозар имеется информатор. Но ведь остается еще Петровка. Остаются мои друзья в моем бывшем отделении… Может, организовать силовую акцию по его освобождению?» Однако оперативное чутье подсказывало мне: не надо. И не только потому, что у кавказцев шпионы могут оказаться где угодно. Я знал статистику: при силовом освобождении заложников вероятность их, заложников, гибели или тяжелого ранения составляет около тридцати процентов. Я вовсе не хотел, чтобы Ленчик оказался в числе этих процентов. И потому я слушал разговоры в квартире-тюрьме – и ждал. Ждал – сам не знаю чего.

Я расположился в своем офисе, поставил передатчик на стол, слушал его шелест и хрипение – и ждал. На девяносто пять процентов работа сыщика состоит из ожидания.

Увы: львиная доля разговоров велась в Ленчиковых застенках по-хозарски. Я, естественно, не понимал ни бельмеса.

Вот в недрах квартиры-тюрьмы зазвонил-запиликал сотовый телефон. Хозарин-тюремщик ответил на звонок. И снова разговор пошел по-хозарски. Я по-прежнему ни черта не разбирал.