Я так вспотела под костюмом, что мокрые даже трусы.

По дороге домой жалуюсь мужу.

– Эль, давай не о работе, а? Хоть дома…

А я ведь киплю. Мне надо выговориться. Раньше Юра это понимал. Что изменилось? Спросить? Так ведь он устал, о чем ясно дал мне понять. Глотаю невысказанность и обиду. Так часто в последнее время глотаю… Опять осадок. Мысли скачут, перепрыгивают с одной на другую. Вспоминаю о Вере. И почему-то об олигархе. Интересно, он устроил свою девочку в театр? Наверное. Уж ему-то точно похрен, что об этом скажут. А ей? Ей не западло понимать, что без протеже Вершинина топталась бы она в кордебалете до скончания века? Но мне ли ее осуждать? Если бы Валов выбил у больницы деньги мне на учебу, я бы тоже не отказалась.

Но он не станет. Может, потому из меня и сочится в таком обилии яд? От зависти? Стыдно… И надо или самой как-то попытаться пролезть, или перестать мечтать! В конце концов, сколько можно? Мне двадцать восемь лет! Уже взрослая девочка. Женщина, мать. Наверное, надо смириться, что жизнь пошла чуть по другому сценарию, и радоваться тому, что есть. Но за завтраком я все же зачем-то спрашиваю у свекрови:

– Мам, а сориентируйте, куда мне лучше обратиться по поводу восстановления в университете?

Юра давится кофе:

– Ты хочешь восстановиться?

Сижу как на иголках под прицелом трех пар уставившихся на меня глаз.

– Я подумываю об этом. Правда, не уверена, что получится.

– Ох, Эля, столько лет прошло… Я даже не знаю, – лепечет свекровь.

– Так я вас ни о чем и не прошу. Сама все узнаю. Вы только скажите, куда обратиться, а нет – так я гляну в интернете.

– А сколько тебе учиться? Три года? – поддерживает разговор свекор.

– Два.

– И еще два ординатуры, – добавляет Юра.

– Ну да. Ты против?

– Почему против?

– Не знаю. Так кажется."

"Я вскакиваю из-за стола. Начинаю суетливо убирать тарелки и чашки. Глажу по головешке Мишку, который, почувствовав напряжение, нахохлился в своем стульчике. Всячески суечусь. Юра моих слов не комментирует, и я гадаю, что это значит… Почему-то с тех пор, как мы выяснили правду о Мишкином отцовстве, я не могу перестать думать о том, как многим мне пришлось пожертвовать ради мужа. Можно ли вообще назвать это жертвой? А если нет, почему в моем сознании это стало восприниматься именно так? Может, это банальная защитная реакция, которая включилась в ответ на боль, что он невольно мне причинил, когда обо всем узнал? Я помню, как страшно мне было, как одиноко… Я даже теперь не уверена, что мы это преодолели.

– Если ты восстановишься, мне можно будет поставить крест на шансах стать отцом.

Я сглатываю. Интересно, он же, наверное, понимает, что едва ли не прямым текстом мне сейчас говорит, что Мишка ему никто? А я ведь, боже… Я ведь всерьез ничего такого не планировала. Так, узнать. Ну, мало ли.