За детей, внуков и правнуков! — он поднял рюмку, лихо опрокинул её в рот, сел, вытер усы и затянул:

Ой, на, ой на гори та женци жнуть,

Ой, на, ой на гори та женци жнуть,

А по пид горою, яром-долиною козаки йдуть!

Дядья с дедом переглянулись и складно подхватили:

Гэй, долиною, гэй, гэй! широкою, козаки йдуть!

Прадед пристукнул кулаком по столу и вывел чистым молодым голосом:

Попе-попереду Дорошенко,

Попе-попереду Дорошенко,

Веде своє вийсько, вийсько запоризьке хорошенько [2]

Я взял его рюмку и перевернул винцями вниз.

Ночевал я вместе с охраной в избе прадеда, которая стояла у самого берега реки.

— У меня пусть поживут, Витька, — заявил прадед своему сыну, а моему деду, когда настала пора распределять гостей на ночлег. — Надя с Петром и маленькой Ленкой у тебя, а Серёжка со своей охраной — у меня. У тебя места на всех не хватит.

— Чего это не хватит? — обиделся дед. — Ребят можно в бане поселить. Там тепло, чисто…

— Ты их ещё на чердак засунь, — сказал прадед. — Они же охрана, рядом должны быть, понимать надо.

Дед вопросительно посмотрел на Бориса и Антона, те кивнули головами, подтверждая слова прадеда.

На том и порешили.

Это были чудесные две недели самого настоящего глубокого отдыха.

Я спал, как убитый, в избе прадеда на деревянном топчане.

Завтракал свежим хлебом, макая его в мёд и запивая парным молоком (у деда с бабушкой была самая настоящая корова, и бабушка её доила!).

Бегал на реку с двоюродными сёстрами, с которыми быстро сроднился и подружился.

Ходил с прадедом (Борис и Антон неизменно следовали за нами) в тайгу за околицу, где он учил меня искать женьшень. Оказалось, в молодости, ещё до революции, он этим промышлял: искал в тайге женьшень, продавал его и на это жил и кормил семью.

— Хорошо жил? — спрашивал я.

— Добре, — отвечал прадед. — В парчовых портянках не щеголял, но в кишене [3] всегда трохи було на выпить-закусить, — он подмигивал мне и улыбался чуть косоватым ртом, в котором, впрочем, ещё хватало своих зубов.

— Деда, — спрашивал я. — Так ты украинец?

— С чего это? Русский я. Все мы русские, Климченко.

— А почему тогда столько украинских слов употребляешь? Песни, опять же.

— Так что слова… Слова — это слова. Я же в Полтавской губернии родился, в Малороссии, там все так говорили, на мове.

— На украинском? — уточнял я.

— На мове, — упрямо повторял он. — Внука, ты меня не путай. Говорю же, русские мы, и всегда русскими были. Это сейчас — Украинская советская республика, Российская, Туркменская, прочие. В моё время всё было просто и понятно: Малороссия, Белая Русь, Россия, Туркестан, Кавказ. Кто в России, Белоруссии или Малоросии — те русские. Если не католики, конечно. Мы, Климченко, православные. Значит, русские.

— А здесь Климченко как оказались?"

"— Переехали, — отвечал прадед.