Мы уселись в четырнадцатом ряду, и ровно в четырнадцать двадцать пять самолёт, разогнавшись, поднялся в воздух.

По привычке, которая за последнее время приобрела такой же необходимый характер как силовая разминка и чистка зубов по утрам, я присматривался к аурам пассажиров. Начал ещё на трапе, в салоне продолжил. Поначалу всё казалось нормальным — тревожные тёмно-фиолетовые оттенки и разводы, возникающие тут и там легко объяснялись естественными опасениями перед полётом. Обычное дело. Но затем я обратил внимание на ауру пассажира, усевшегося перед нами в тринадцатом ряду.

Поначалу светло-красная и даже местами розовая, с каждой минутой она темнела, и через несколько минут после взлёта в ней появились грязно-бурые пятна, пронизанные почти чёрными шевелящимися прожилками, напоминающими щупальца.

Очень нехороший признак.

Очень.

Этот человек не боялся полёта. Он был психически болен.

Болен, напряжён донельзя и одержим какой-то навязчивой мыслью. Даже не притрагиваясь к нему я видел, что его сердце колотится со скоростью, минимум, сто тридцать ударов в минуту.

Ту-104 стремительно набирал высоту.

Текли минуты.

Улучшений в ауре пассажира (мужчина далеко за сорок, с одутловатым лицом, одетый в плотно застёгнутый плащ и дешёвым чёрным портфелем в руках — таким я увидел его на трапе самолёта и теперь, когда он сидел ко мне спиной, восстановил облик в памяти) не наступало.

Наоборот, всё становилось только хуже.

На девятой минуте пассажир вызвал стюардессу.

— Скажите, девушка, я могу пересесть в первый салон? — спросил он негромко, но даже за гулом двигателей я расслышал каждое слово. Характерное «г» выдавало в нём южанина или уроженца Украины.

Стюардесса не ответила сразу, видимо, обдумывая просьбу.

"

"— В виде исключения, — добавил мужчина. Голос у него был глуховатый, ровный. — Понимаете, я когда-то в шахте работал и с тех пор… В общем, мне бы простора чуть побольше.

— Понимаю, — дежурно улыбнулась стюардесса. — Хорошо, идёмте, я вас провожу.

Пассажир отстегнул ремень безопасности и пошёл за ней в первый салон. Портфель, конечно, прихватил с собой.

Что-то здесь было не то. Очень сильно не то.

Я посмотрел на его пальцы. Они аж побелели, сжимая ручку портфеля. Уже подходя к проходу в первый салон, пассажир поднял портфель к груди.

По движению его левой руки я понял, что он собирается открыть портфель и что-то оттуда достать.

«Тревога!» — вспыхнуло в моём мозгу.

Я вошёл в орно, отстегнул ремень безопасности и скользнул вперёд, сжимая время и сокращая расстояние.

Левой рукой взял горло пассажира в захват. Твёрдым как сталь пальцем правой ткнул ему в спину, в почку, — так, чтобы почувствовал и отчётливо произнёс прямо над ухом:

— Комитет госбезопасности! Дёрнешься — буду стрелять. Брось портфель.