Ветер поднялся такой сильный, что старая яблоня тихо поскрипывала, а прошлогодние истлевшие листья под скамейкой у забора шевелились, словно под ними кто-то прятался.

– Вот здесь мы обычно сидим, – прокашлявшись в кулак, сообщила Раиса Федоровна.

– Значит, старую куклу, книжку, открытку Галина Дмитриевна нашла именно здесь? – уточнил Арсеньев, заглядывая в широкую щель между секциями забора.

– Я очень внимательно слежу за Галиной Дмитриевной на прогулках, – заявила Франкенштейн и покосилась на Машу, – все-таки вы удивительно похожи на ту девочку, прямо одно лицо. А сколько вам лет, извините?

– Двадцать пять, – Маша вежливо ей улыбнулась.

– Ну да, Григорьевой должно быть сейчас больше, лет двадцать восемь, еще раз прошу прощения. Я не помню, как звали эту девочку, помню только фамилию. В ноябре восемьдесят шестого она выпрыгнула из окна третьего этажа, ночью, в одной рубашке, к счастью, все обошлось, я оказалась рядом и спасла ее…

– Раиса Федоровна, вы рассказываете это уже в третий раз, – укоризненно покачал головой доктор и посмотрел на часы, – есть еще ко мне вопросы?

– Нет, все. Спасибо. Нам пора, – сказал Арсеньев.

– Не смею задерживать. Да, какие-нибудь версии насчет телефона возникли? – спросил доктор.

– Кое-что прояснилось, – кивнула Маша.

– Думаю, вам стоит сменить замок на этой калитке и заделать дыру в заборе, – посоветовал Арсеньев, – и еще, не надо никого пускать к Галине Дмитриевне, кроме мужа.

– Так никто, кроме Евгения Николаевича, не приходит.

– Ну как же! – подала голос Франкенштейн. – А эта, подруга ее, полная такая, приятная, Светлана Анатольевна.

– Ах да, конечно, – поморщился доктор, – я о ней слышал, но никогда ее здесь не видел. Эта та, которая постоянно покупает и проносит ей зеленые тетрадки?

– Именно, – закивала Франкенштейн, – она очень хорошая, внимательная женщина.

– Какие тетрадки? – хором спросили Маша и Арсеньев.

– Это один из элементов бреда, – объяснил доктор, – Галина Дмитриевна постоянно просит найти у нее дома, в ее комнате, какую-то общую тетрадь в клеточку, в зеленой обложке, исписанную лиловыми чернилами.

– Может, это ее дневник? – осторожно предположила Маша."

"– Я уже спрашивал Евгения Николаевича, никакого дневника его жена никогда не вела.

– Да, а Светлана Анатольевна купила несколько разных тетрадок, зеленых, в клеточку, – закивала Франкенштейн, – но ничего не помогает. Галина Дмитриевна просит свою тетрадь, к другим не прикасается, говорит, они чужие, пустые.

– Погодите, я не понял, эту подругу, Светлану Анатольевну, пускать или нет? – спросил доктор и опять нетерпеливо взглянул на часы.

– Ни в коем случае, – сказала Маша.

– Вы думаете… – Франкенштейн охнула и покачала головой.