"

"На прошлой неделе она получила письмо от одного лондонского издателя, который изъявил желание купить ее новый роман. В своем письме мистер Фрамингем в восторженных выражениях сравнивал ее с Джейн Остин. Он отмечал ее юмор и замечательную наблюдательность там, где речь шла о надменности высшего общества и о тщетности попыток казаться своим там, где ты на самом деле чужой.

Он прислал также банковский чек, дополнив его обещанием гораздо большей суммы, как только ее первый роман выйдет в свет. Банковский чек означал независимость — это было признанием ее как личности, освобождением от того унизительного положения, в которое ее вверг брак с Николасом Дю Виллем. Это было… всем, абсолютно всем на свете!

Она уже представляла себе свое жилье в Лондоне: маленькую светлую квартирку в респектабельном районе… как раз то, о чем они мечтали с бабушкой, представляя, как она будет жить, когда получит ее наследство. К концу будущего года у нее появится достаточно денег, чтобы покинуть эту золоченую тюрьму, в которую она была сослана.

Ночные же ее грезы не были такими радужными. Во сне Джулиана чувствовала себя такой же беззащитной, как и тогда, в лабиринте. Поставив ногу в ботинке на скамью рядом с ней, он смотрел куда-то в пространство, слушая, как она просит опозорить ее; тонкая сигара зажата между зубами, на губах играет легкая улыбка.

В этих снах он все время напоминал ей с усмешкой об обещанной плате. А потом целовал ее, и она просыпалась с гулко бьющимся сердцем и ощущением его губ на своих устах.

Но утром, когда в окна приветливо заглядывало солнышко, она снова с уверенностью смотрела в будущее, а прошлое…

Прошлое она оставила в спальне — в подушках, щедро орошенных слезами.

Сейчас, больше чем когда-либо, писательство стало ей убежищем.

В гостиной Ларкин, дворецкий, уже ставил поднос с завтраком — шоколад и тосты со сливочным маслом — на столик рядом с ее письменным столом.

— Спасибо, Ларкин, — произнесла она со спокойной улыбкой, опускаясь на стул.

Было уже далеко за полдень, и Джулиана была погружена в свою рукопись, как вдруг Ларкин прервал ее занятия.

— Миледи! — В голосе его чувствовалось нетерпение.

Джулиана молча подняла руку с пером, этим красноречивым жестом прося подождать, пока она докончит начатую фразу.

— Но…

Джулиана решительно покачала головой. Здесь, в этом доме, не случалось никаких неотложных дел — она знала это. В эту глушь никто не заезжал неожиданно, просто поболтать, и никакие дела по хозяйству не могли вызвать такой спешки. Хозяйство в маленьком имении работало как хорошо отлаженная машина — в соответствии с требованиями хозяина, и слуги если и спрашивали ее совета, то скорее из приличия.