«Глаза боятся, а руки делают…» — хохотнул Муха: «Эх, всегда любил кабацкие драки…однако тебе надо меньше кушать, а то медленный очень, сколько ударов пропустил…»

Огрызнуться я не успел, хоть и был согласен с Мухой — из пореза на лбу текла кровь, модный ватник превратился в вермишель, саднило покоцанное плечо, а к ноге неприятно липла окровавленная штанина.

Над головой вспыхнуло сразу несколько «лампочек», круживших над головой и бьющих прямо в глаза, раздался крик Француза.

— Ты покойник! Ты знаешь, на кого наехал, елдреныш? Какие люди за мной стоят? — срываясь на визг, прокричал бандит и выстрелил.

 — Ублюдок, тебя найдут! Такое с тобой сделают, что…

— Светильник-то завали, пока счетчик не опломбировали, — я откатился за столб, пытаясь проморгаться, — Ты сам-то знаешь вообще, кто я такой?

— Ты никто! — заверещал Француз.

— Ну, супер! Пусть ищут тогда…

Вспышки света, как слепящий фейерверк, взрывались прямо перед глазами, мешая бросится на мужика, забившегося в углу.

А он чуть ли не с двух рук начал палить. И пусть руки дрожали, но с такого расстояния промахнуться было сложно.

Одаренным он оказался средним — фокусник, иллюзионист, может, быть сигнальщик или маячок (что-то такое было в тех учебниках, что я пытался читать перед сном). Даже слабым, но гаденьким и эффективным.

Я дождался, пока Белка передаст мне картинку — вид сверху на прекрасно освещенную площадку. Скоординировался, будто управляю собой джойстиком в изометрической аркаде, подхватил ближайшее тело и, выставив его, как щит, рванул на бандита.

Влетел на стол и бросил в одаренного обмякшее, дырявое тело. Выбил оружие и начал месить кулаками, стараясь не промахиваться.

После третьего удара Француз стих, а свет вокруг погас. Лампочки, как настоящие, хлопнули и осыпались черными хлопьями, растаявшими в воздухе. Перед глазами начало проясняться. Баланс тьмы, света и эффекта от зелья ночного зрения начал выравниваться, погружая помещение в приятный полумрак.

Жжение и ощущение песка в глазах отступило, но тут же в затылке вспыхнула новая боль, будто меня оса за ухом ужалила. Я не удержался на ногах и рухнул на стол, рядом с холодеющим Французом.

«Фуу, Матвей! Что у тебя за мысли?» — брезгливо фыркнул Муха: «...это же мерзость, даже хуже, чем стихи профессора…»

«Я, я… Кто-то… Это не мои…» — все путалось, «оса» продолжала жужжать, орудуя жалом, как раскаленным сверлом, пробуривая дыру в моих мыслях.