Говоря обычным полицейским языком, я могу отличить живого от мертвого и естественную смерть от насильственной, в особенности если она происходит у меня на глазах. Вероятно, я прав, предполагая, что именно на сей счет вы и хотели со мной поговорить?

Роджерс не ответил. На его грубом лице не отражалось ничего, кроме усталости; полузакрыв глаза, он смотрел на огонь. Вдруг он повернулся к Ботвинку и ошарашил его неожиданным вопросом:

— А что вы за профессор, доктор Ботвинк?

Историк терпеливо перечислил свои степени и звания.

— И поколесили же вы по свету, не правда ли?

Губы д-ра Ботвинка скривились в холодной усмешке.

— Пожалуй, точнее будет сказать, что меня погоняли по свету, — заметил он мягко.

— Уточните, какие политические связи были у вас в Чехословакии.

— Я был левым, разумеется.

— Разумеется?

— Я хочу сказать, что моя… моя левизна, назовем это так, послужила естественной причиной того, что меня гоняли по свету.

— Гм… А потом вы некоторое время жили в Вене, так, кажется?

— Да. Я был приглашен туда, чтоб прочесть курс лекций. Но курс остался незаконченным.

— Это было при Дольфусе?[10]

— Да. Я предвосхищу ваш следующий вопрос, заметив, что я был антидольфусовцем. Вот почему мои лекции, естественно, были прерваны. Я антиклерикал, антифашист, короче говоря, вы можете зарегистрировать меня как прирожденного «анти».

— А не проще ли сказать, что вы коммунист, доктор Ботвинк?

Историк покачал головой."

"— Увы! — сказал он. — Когда-то, пожалуй, это и могло случиться, но если бы мне надо было определить мою позицию теперь, я сказал бы… Но зачем отнимать у вас попусту время, сержант? Вы хотите знать о двух вещах, я вам их скажу. Первое: я решительнейший, насколько это возможно, противник Лиги свободы и справедливости. Второе: ни по этой, ни по какой-либо иной причине я не убивал достопочтенного мистера Роберта Уорбека.

Нельзя было сказать, произвели ли слова д-ра Ботвинка впечатление на сержанта. Он не удостоил его ответом. Вместо этого он пошарил у себя в карманах, вынул из одного жестянку с табаком, из другого — пачку папиросной бумаги и стал скручивать сигарету. Закурив ее, он возобновил вопросы, но на совсем другую тему:

— Опишите мне эту бутылочку яда в шкафу в буфетной. Как она выглядела?

— Не имею ни малейшего представления.

— Вы хотите сказать, что ее там не было?

— У меня нет оснований сомневаться в этом. Просто я ее не заметил.

— Но вы по меньшей мере дважды открывали этот шкаф, как я понимаю. Первый раз — когда осматривали кусок старой деревянной резьбы…

— Полотняной обивки.

— …и второй раз, когда показывали ее Бриггсу.